– Тебя?! – Демид покачал головой. – Н-нет! – Еще раз помотал головой: – Тут не было самосуда. С папашей вот итог жизни подбили. Назрела такая необходимость.
Опустив руки, не видя и не слыша никого, Анисья стояла возле Демида, готовая упасть перед ним на колени. Нечаянно взглянула на обнаженную грудь Демида. Что это? Вместо правого соска – лиловое рубчатое пятно в виде пятиконечной звезды – отметина взбешенных бандеровцев в житомирском гестапо… «И я его же!» – обожгло Анисью. Что-то несносно-муторное подкатилось ей прямо к горлу, стесняя дыхание. В ушах возникло странное шипение, словно она с крутого яра Амыла бросилась в пенное улово. И звон, звон в ушах! Расплываются перед глазами звенящие волны…
А Филимон бубнит:
– Все едино изничтожу выродка!
– Не марай руки, Филя, – каркает Головешиха, тыкаясь по избе в поисках своей одежды. – Помяни меня: подберет его эмвэдэ не сегодня так завтра, как Андрюшку Старостина. Не я буду Авдотьей, если не упеку субчика! Он меня еще попомнит, власовец.
– Давай, давай! – глухо ответил Демид. – Тебе не привыкать упекать людей.
Все засобирались уходить.
Фроська вдруг вынула из-за пазухи кусок рыбьего пирога, поглядела на него, недоумевая, и заливисто захохотала:
– Пирог! Ей-бо, пирог! Ха-ха-ха! Чо, думаю, колет в грудях? А туда пирог залетел. Ах, Господи! Вот умора-то!
И, как того никто не ждал, Анисья вдруг медленно сникла, опустившись на табуретку возле Демида. И, как мешок, сползла на пол.
– Фроська, воды! Живо! – подхватил ее Демид. – Что с тобою? Уголек! Уголек!..
– Отвались ты от нее, бандюга! – взыграла Головешиха, отпихнув Демида от Анисьи.
Анисья медленно пришла в себя – звон в ушах оборвался.
– Убирайся, сейчас же! – обессиленно сказала она матери. – Кто тебя сюда звал? Не ты ли успела наговорить Демиду про Филимона у зарода? Кто тебя сюда звал?! Там, где ты, не бывает мира!
– Сдурела!
– Убирайся, слышишь!
Головешиха попятилась от дочери, выговаривая ей обиды: вырастила, выкормила, дала образование, и она же ее гонит.
– Жалеешь, что отхлестала по морде власовца?
– Ты – ты – как смеешь?! Ты забыла, кто ты есть сама? Забыла, какие дела проворачивала здесь вместе с Ухоздвиговым во время войны?
– Отвались ты от меня, дура! – отпрянула Головешиха от дочери и вон из избы, не закрыв за собою дверей – ни избяную, ни в сенях.
Настороженные, трезвеющие взгляды прилипли к Анисье. Про какого Ухоздвигова она в сердцах обмолвилась? Давным-давно не слышали про Ухоздвиговых, и на тебе – Анисья вывернула матери такую вот заначку.
Участковый Гриша в черной шинели, застегнутой на все металлические пуговицы, и в форменной фуражке подошел к Анисье:
– А разве Ухоздвигов был здесь во время войны?
– Что? – опомнилась Анисья. – Какой… Ухоздвигов? А… а… разве… не было здесь Ухоздвигова во время той войны?
– Экое, Господи прости! – шумно перевел дух Филимон Прокопьевич. – Чо вспоминать про ту войну!..
Демид вытер лицо лоскутьями рубахи, сел за стол с уцелевшей закуской и выпивкой; Павлуха Лалетин успел поставить на место опрокинутый стол, жалостливо улыбнувшись Анисье. Толстенькая Фроська, причитая, собирала с матерью осколки посуды.
– Бедные мои тарелочки! Фарфоровенькие! Сколь берегла их!.. Из города везла – не разбила. Бедные мои тарелочки…
Фрол Лалетин, успев натянуть дубленую шубу, поджидал в дверях Филимона с Мургашкой, чтоб увести их от греха подальше.
Меланья, набрав в подол юбки побитой посуды, наткнулась на Анисью:
– Чо стоишь, как свечка? Иди отсель! Звали вас с матерью обеих сюда, што ль?
Стыд! Стыд! Позор!
Прозрачная и звонкая ночь, и темень, темень на душе Анисьи.
Выбежала за ворота, а куда идти, неизвестно!
Отошла вправо от калитки – и привалилась к заплоту у столба.
Луна поднялась высоко – круглолицая, как Фроська.
«Как же я? Что я сказала? – соображала Анисья. – Если рубить сук… сама свалюсь в яму. Во всем виноватой окажусь одна я и мать, конечно. А он? Где он? И что я знаю о нем? Что я знаю?»
Сама себе разъяснить не могла.
«Меланья выгнала меня. И правильно. Что меня занесло сюда? Юсковская кровинка?»
Кто-то вышел из калитки. Фрол Лалетин с Филимоном и Мургашкой.
Мургашка дымил трубкой, бормоча что-то себе под нос.
На минуту остановились у ворот, но не взглянули в сторону Анисьи.
Филимон на чем свет стоит клял Демида, грозясь, что он «подведет под выродка линию»; Фрол Лалетин увещевал кума: Демиду и без того будет не сладко. Как ни суди – из плена.
– У нас этаких не жалуют, паря. Ловко Анисья управилась с ним, язва! – гудел Фрол Лалетин. – Как оладьями отпотчевала. Хи-хи-хи! Истая Головешиха, якри ее. Экий норов. Так и будет получать он оладьи со щеки на щеку.
И захохотал.
Анисья готова была сгореть от стыда. Она всего-навсего Головешиха! «Оладьями отпотчевала!» Завтра вся Белая Елань узнает про ее подвиг – хоть в лес беги от судов-пересудов. «Ну зачем, зачем я это сделала? Он мне никогда не простит. Никогда!»
