— Ты на Рубца зла не держи, он не понял, что ты этого не знаешь. Здесь к ущербным еще хуже относятся, чем в городе. Потому что знали их… живыми. Они Жмура помнят таким, каким он двадцать лет назад был, помнят, и уважают, и тебя приняли, потому что ты — кровь его, того Жмура, которого они знали. А его-ущербного они знать не хотят, будто и не существует его вовсе. Потому что это уже не Жмур. Мы же все этого боимся, больше, чем смерти боимся. Это — как судьбу от себя отвести, чтоб не заразиться, чтоб не знать об этом, не помнить об этом.
Она погладила Есеню по голове и поцеловала в лоб.
— Ты не плачь, воробушек. В этом же ничего страшного нет, что было — того уже не вернешь. Все знают, что дети ущербных нормальными рождаются.
— Значит, мой отец был совсем не такой? — спросил Есеня и повернулся, чтобы видеть ее глаза.
— Не такой, — ответил голос разбойника с другой стороны — под навес зашел Рубец.
Есеня попытался вскочить — пусть он был неправ, и уродом называть Рубца не стоило, но злости от этого не убавилось.
— Тихо, — Рубец растянул безгубый рот в подобии улыбки и присел на корточки, — извини. Я не знал, что ты про Жмура не знаешь. Я бы промолчал. А так — действительно, оскорбление за оскорбление. Все честно. Поэтому я первый пришел.
Есеня проглотил слезы и понял, что ему тоже надо попросить прощения, иначе… это будет уже не честно. И, хотя делать этого вовсе не хотелось, выдавил:
— Ты тоже извини. Я не знал, что тебя пытали…
— Никогда не прощу твоему батьке, что он вышел к ним. Я напрасно без лица остался, а мог бы его спасти. А так получилось, что он меня спас. Хочешь, я расскажу тебе, каким был твой отец? По-настоящему?
Есеня кивнул.
На следующее утро Есеня искупался вместе со всеми, и это было бы весело, если бы не синяки и ссадины от сапога Рубца, над которыми потешались разбойники. Да еще и пол-лица заплыло фиолетовым синяком. Сначала Есеня обижался, а потом подумал, что это и вправду смешно. Ребра и поясница ныли и отзывались острой болью на каждый шаг и неловкое движение, но, слушая насмешки со всех сторон, пришлось терпеть и делать вид, что все в порядке.
После завтрака он собирался, как обещал, пойти собирать бруснику — работа не тяжелая, не молотом в кузне махать, в самый раз по самочувствию, но, когда он жевал кашу, к нему подошел Полоз и позвал к себе в шалаш.
— Скоро все разойдутся, и я хочу с тобой поговорить.
Есеня пожал плечами — в прошлый раз у Полоза в шалаше ему не понравилось.
— Ну что? — спросил верховод, когда Есеня с недовольным лицом сел на медвежью шкуру, — как тебе первый день? К мамке уже хочется?
— Неа, — с усмешкой ответил он.
— Хорошо, — кивнул Полоз, — не обижаешься на нас? Что не вступились за тебя?
Есеня пожал плечами.
— Здесь очень быстро учат, как надо себя вести. Мы живем вместе, все разные, живем семьей. Но мы не кровная родня и любить друг друга не обязаны. Это сложно — жить бок о бок, по многу лет. Поэтому существуют заповеди, я их перечислять не буду — постепенно запомнишь. Я тебе хочу рассказать о последней заповеди вольного человека, она так и называется: последняя заповедь. Все знают ее и помнят ее, чтобы в решительную минуту внести свой вклад…
— Во что?
— Сейчас. Я начну издалека. Но сначала расскажи мне об Изборе, все, в подробностях. И не говори, где ты спрятал медальон, время еще не настало. Надеюсь, ты никому об этом не рассказывал?
Есеня покачал головой. Рассказывать об Изборе ему не хотелось, ему хотелось услышать про последнюю заповедь — очень загадочно это прозвучало в устах Полоза. Но, раз это важно, он начал говорить, и верховод постоянно перебивал его, требовал подробностей, таких подробностей, которых Есеня и не помнил. Он заставил Есеню описать трех благородных, которые настигли его около кабака — а как Есеня мог их описать? Благородные они и есть благородные. Одеты как благородные, кони как у благородных. Чего еще? Лица тоже как у благородных, и посадка в седле.
Полоз, в отличие от остальных разбойников, поверил в рассказ о башне, и просил говорить все, каждое слово Избора заставлял припоминать, каждую его улыбку.
— Понимаешь, я хочу знать это так, как будто я сам был там, сам все это видел. Я хочу понять его, я хочу предсказать его действия. Разобраться, враг он нам или друг. С тех пор, как мы услышали о пропаже медальона, мы считали его нашим избавителем, но что-то подсказывает мне: это не совсем так.
— Никакой он нам не друг, — сказал на это Есеня и продолжил рассказ.
На том месте, где Избор говорил Есене о медальоне, Полоз усмехался, и чуть не перебил его, но дослушал до конца, и только потом сказал:
