К шестнадцати годам Есеня неплохо разбирался в качестве и выплавке стали — гораздо лучше отца, потому что тот слушал лишь благородного Мудрослова, и никогда ни на шаг не отступал от его рецептов. Выплавляли булат только в его присутствии, и по его команде ставили тигель в горн, по команде вынимали, по команде охлаждали — Есеня давно понял, чего Мудрослов добивается и как, но и тут отец Есене не доверял, наоборот, его почему-то раздражали попытки сына внести усовершенствования в этот процесс. Отца сильней волновало умение Есени делать что-то руками, а тут он явно подкачал — за что бы Есеня не брался, все выходило у него кособоким.
Поэтому больше всего на свете Есеня ненавидел кузницу, и больше всего любил убегать из дома. На пару ночей — побродить вокруг города, посмотреть на звезды, подумать о том — о сем. И ни за какие деньги нельзя было купить возможности никогда не возвращаться домой.
Лучше бы незнакомец дал ему серебряник. Золотой и разменять-то будет трудно. Есеня уныло посмотрел на медальон, болтающийся на цепочке — продать за пару серебряников, что ли? Благородный обещал найти и убить, ну да выкрутиться всегда можно.
Дождь насквозь промочил рубаху, с волос текло за шиворот, спина перестала гореть и теперь ныла, пальцы плохо гнулись, и Есеня совсем приуныл. Зачем незнакомец дал ему этот золотой? Только душу растравил. На улице стемнело окончательно, и Есеня подумал, что пора возвращаться к ребятам. У него оставалось еще четыре монетки, хватило бы всем по пиву и назавтра на хлеб.
Но как только он поднялся на ноги, у ворот раздался топот копыт, и не меньше полутора десятков стражников, с факелами и криками, въехали во двор. Бояться Есене было нечего, но ему почему-то совсем не хотелось, чтобы на него смотрели косыми взглядами или хватали за руки, расспрашивая, что он тут делает. Однако ему стало любопытно, что стражникам понадобилось в кабаке так поздно, и он осторожно подкрался к окну.
Они что-то искали, и искали настолько упорно, что всех, кто сидел за столами, раздевали донага и перетряхивали одежду. Сверху вытащили голую девку с ее престарелым кавалером, и подняли на ноги вусмерть пьяных приезжих бандитской наружности. Когда обыск ничего не дал, они перевернули вверх дном весь кабак, перебив массу посуды.
— Кто еще был тут сегодня вечером, и успел уйти? — спросил старший из стражников у хозяина. Тот и так трясся, как мокрая мышь, а тут и вовсе начал заикаться.
— Ва-ва-возняк был… Еще двое дь-дь-деревенских, я их не знаю… Но они давно ушли, днем. Жмуренок куда-то делся, весь вечер тут торчал, и пиво не допил — вон его кружка стоит. А больше… в-в-вроде, все еще тут…
И тут до Есени дошло: они ищут медальон! Не так сложно было сложить два и два. Незнакомец скидывает ворованную вещицу первому встречному, через пять минут его вяжут, медальона не находят — куда он мог его деть? Только спрятать или отдать кому. Есеня поспешил оторваться от окна и пробрался к дырке в заборе. И вовремя — стражники, ругаясь, выпроводили всех присутствующих за ворота и принялись за поиски во дворе. Смотреть на их бесполезное занятие Есене стало скучно, и он быстренько догнал ребят, направляющихся к дому.
— Ты где был? — спросил Звяга.
— Стражников видал? — Сухан был полон впечатлений и намеревался ими поделиться.
— Видал, как они у вас в заднице чего-то выискивали, — хохотнул Есеня.
— Сволочь. Сам, небось, на дворе прятался?
— Ага, — Есеня расплылся в довольной улыбке, — чего-то мне приключений хочется. А то просидели, как придурки, весь вечер.
— Какие приключения, ночь уже. Домой пора, спать хочется, — Звяга посмотрел по сторонам.
— Ну и иди спать, тебя никто не держит. А мы с Суханом к белошвейкам пойдем. Я тут узнал кое-что.
— Что? — хором спросили оба товарища.
— У них с чердака можно в спальню спуститься, ночью чердак не запирают. Они там белье сушат, поэтому открыто и окно, и дверь.
— Ага, — скептически посмотрел на него Звяга, — а как ты на чердак-то влезешь?
— Я-то влезу, не боись!
В швейной мастерской работали молодые девицы — не только городские, от которых проку было маловато, а в основном деревенские. Иногда одна белошвейка кормила пяток своих братьев и сестер, принося в дом больше, чем отец семейства. В деревне жили бедно, гораздо хуже, чем в городе. Поэтому и замуж они не торопились. Правила в мастерской действовали строгие — после заката выходить на улицу девушкам запрещали, чтоб не гуляли по ночам, а потом не спали за работой. Впрочем, белошвейки свободой нравов не многим отличались от продажных девок, только денег за любовь не требовали. Охраняла их старая ведьма по имени Жура. Говорят, в молодости звали ее Журава, но, глядя на нее, трудно было в это поверить. Это она придумала запирать мастерскую снаружи, а на окна вешала тонкую нить, чтобы утром проверять — открывали их девушки или нет.
