Иногда рядом с ним подолгу сидел Полоз, рассказывая интересные истории — оказывается, он не всю жизнь прожил в лесу, а учился в Урдии, и самым разным наукам, почти как благородный. Только не смог долго жить у моря — вернулся к своим, в лес.
— А зачем, Полоз? Зачем ты учился? Неужели интересно было? — удивлялся Есеня. Для него обучение наукам сводилось к азбуке и отцовским подзатыльникам.
— Превзойти хотел. Заело меня, что они такие умные и благородные. Чем я хуже? А потом понравилось. Но толку все равно никакого нет. Зачем в лесу геометрия да философия?
Болеть Есене было очень скучно. Ему так надоело лежать — то у костра, то в землянке, но стоило подняться на ноги, как он тут же понимал, что больше нескольких шагов пройти не сможет — колени гнулись, голова кружилась до тошноты, и внутри все дрожало от напряжения. Разбойники смеялись, завидев как он встает и пошатываясь бредет к кустикам.
— Жмуренок! Тебе помочь штаны спустить? Или, может, подержать чего надо? А то еще уронишь!
— Иди, подержи! — отвечал Есеня — голос у него тоже был слабым, и издали никто не слышал, что он отвечает.
От скуки и желания отомстить ему снова захотелось придумать что-нибудь веселое, но лежа осуществить стоящую идею было слишком трудно. В конце концов, ему пришла в голову одна штука, он, правда, сомневался в ее благополучном исполнении, но результат явно превзошел ожидания. В свою фляжку он налил кваску и, для верности, добавил сахара. Обычно квас разливали из больших бутылей, во фляжках почему-то держали только воду, так что, по его прикидкам, никто не ждал от фляжки подвоха. Когда за завтраком у костра собрались все разбойники — а за время его болезни и раненые успели поправиться — Есеня, обычно лежавший ближе всех к огню, встряхнул фляжку и сделал вид, что винтовая крышка закручена слишком сильно. Сначала никто не обратил на это внимания, но Есеня приложил все усилия к тому, чтобы разбойники заметили его «мучения».
— Че, Жмуренок, силенок не хватает? — посмеялся Хлыст.
— Мало кашки кушал! — захохотали сзади.
— Мама Гожа, дай ему еще ложечку!
— Да не мучься ты так, дай сюда, — протянул руку Ворошила.
— Я сам, — обижено ответил Есеня.
— Давай, — Ворошила ухватился за фляжку и вырвал ее у Есени из рук.
Но стоило только повернуть крышку в сторону, нагретый у костра, подслащенный и взболтанный квас, шипя, вырвался наружу упругой пенной струей. Ворошила не сразу понял, что происходит, и за пару секунд все вокруг, включая Есеню, были облиты квасом с ног до головы. Разбойники повскакали с мест, отряхиваясь и вытирая лица, опрокидывая миски, расплескивая кружки, наступая друг другу на ноги и на фуфайки — переполох получился исключительный. Есеня хохотал до слез, и, надо сказать, он был не единственным. Особенно веселились те, кто сидел дальше всех от Ворошилы.
— Ворошила, ты че сделал? — тупо спросил Рубец, опрокинувший на себя миску каши.
— Действительно, — усмехнулся Полоз, — как тебе это удалось?
Ворошила беспомощно посмотрел на фляжку, которую закрыл слишком поздно, но быстро догадался, в чем дело.
— Жмуренок, — угрюмо начал он, посмотрев на хохочущего Есеню, — это что такое?
— Это? Квас, — довольно ответил Есеня, продолжая похохатывать.
— Эх ты гаденыш…
— Лежачего не бьют! — снова засмеялся Есеня и прикрылся одеялом.
— Еще как бьют! Рубец, подержи-ка его за ноги!
Ворошила стянул с него одеяло и с завидной легкостью перекинул Есеню через коленку.
— Это нечестно! — взвизгнул Есеня, давясь смехом, когда Рубец ухватил его за лодыжки, — я больной!
— Щас я тебя лечить буду, — Ворошила хлопнул его по заду тяжелой широкой ладошкой, — ты доиграешься когда-нибудь!
— Дяденька, пусти, я больше не буду! — хохотал Есеня, надеясь вырваться, под громкий гогот разбойников.
— Не пущу! Баловник нашелся!
— Я не баловник, я Балуй! — завыл Есеня сквозь смех — слишком уж тяжелая была рука у Ворошилы.
— Вот тебе, Балуй! — Ворошила шлепнул его еще пару раз и отпустил, — будешь знать, как над старшими потешаться.
— Над младшими потешаться можно, значит? — Есеня потер ушибленное место с видом оскорбленной невинности.
— Балуй… — пробормотал Ворошила, — а ведь и вправду — Балуй. Выздоравливаешь, значит?
Есеня повалился на постеленный у костра лапник, закатил глаза и шепнул:
— Я умираю…
— Выздоравливает, выздоравливает, — посмеялся Полоз.
— Умираю… — упрямо повторил Есеня слабым голосом, — от жестокого обращения…
С этого дня Жмуренком его называли все реже. И чем больше развлечений он придумывал, тем чаще разбойники кричали ему:
— Ах ты! Балуй…
