– Нет. Лет двадцать как они появились. Когда первого увидела, чуть Богу душу не отдала. Страшный он был, ох какой страшный! Мальчишка совсем, но идет так тяжело, как старичок. Я за земляникой в лес отправилась, пирог хотела испечь. И зашла-то неглубоко… А как его увидела, корзинку бросила, убежала. Двери замкнула и три дня в себя прийти не могла.
– У него не было глаз? – взволнованно спросила Ангелина.
– Значит, и ты его видала, – мрачно покачала головой старуха. – Я потом еще встречала его. И уже не так страшно было. Идет, ручки ко мне тянет. И такой тоской веет от него, какой на земле и не сыщешь.
Потрескивала свеча, чай был слишком крепким и горчил, и Ангелина почувствовала, что ее мутит.
– Мы видели и женщину, – пересиливая себя, сказала она. – Молодая, темные волосы. На платье – брошка-подсолнух.
– Есть такая, – кивнула старуха. – Вообще, не так уж их и много. Может, десяток. Максимум – два. В последнее время часто Борьку-лесника вижу. Я пыталась с Ниной поговорить, женой его. Она же спилась совсем после того, как Борька исчез, опустилась. Заорала на меня, а глаза бешеные, побелели даже. Выгнала и слушать не стала… Но я-то знаю, что Борька к ней ходит по ночам, видела.
Ангелина и Марк переглянулись. Старуха угадала их мысли:
– Не о чем вам с ней говорить. Ничего нового не скажет. Не общалась она с Борькой. Боится. – И вполголоса старуха добавила: – Дура.
– Почему дура? – удивился Марк. – А вы разве не боитесь? И потом… Те убийства, о которых тут болтают, разве это…
Ефросинья поняла, что гость имел в виду, и рассмеялась.
И Марк подумал, что мало кто из стариков умеет смеяться так, чтобы это не выглядело гримасой. К старости искусство смеха атрофируется, от него остается лишь оболочка – скрежетание в горле да дребезжание почти отживших губ.
– Я так не думаю, – наконец заговорила старуха. – С чего им убивать? Сколько раз я их видела – по лесу шатаются, руки тянут. Но убивать… Нет, это не они.
– Кто же? – замер Марк.
– Да тот, кто ими управляет, – сказала Ефросинья так просто, словно ответ был очевиден.
– И кто же ими управляет?
Старая женщина со вздохом пробормотала: «Черт», – и гости с некоторой тоской переглянулись.
– Не настоящий черт, конечно, – поспешила поправиться хозяйка. – Не верю я в чертей. Глупости и сказки.
– Ходячие мертвецы, значит, не сказки, а черти – сказки? – не удержался от усмешки Марк, раздражение которого с каждой минутой росло. – В странной же системе координат вы живете, бабуля.
– А ты, парень, не хами! – твердо осадила его Ефросинья. – И не подшучивай. Небось побольше твоего знаю. Я верю в Вечность, в которой жизнь катится, словно колесо. В ней нет места глупым сказкам. В ней все мудро устроено – тот, кто умер, родится заново, а тот, кто родился, – уже когда-то жил.
– Да вы буддист, – улыбнулась Ангелина.
– Не буддист я, – возразила старуха. – Просто для меня нет идолов. А тому, у кого нет идолов, и демоны не страшны.
– Так что вы там говорили про черта? – поторопил Марк, не обращая внимания на предупреждающий взгляд Ангелины.
– Мертвецов он поднимает, это точно… Он человек, конечно. Такой же, как и мы с вами. Может быть, чуть более силен. Но мнит себя чертом. Видела я его. Давно он тут ошивается, лет тридцать.
– Кто же он? Вы знакомы?
– Еще чего, будет он со мною знакомиться… – Старуха неприятно рассмеялась. – Он таких, как мы, за мусор почитает. Сам чернявый, тощий, но жилистый. Спина прямая, как прут. А глаза – точно угли. Идет мягко, как кот. Но видно, что силищи у него – как у десятерых мужиков. А на кого посмотрит, у того пропадает воля.
– Звучит как сказка, – с сомнением сказал Марк. – Какой-то прямо сверхчеловек. Ницше отдыхает.
– Ну почему, очень интересно, – возразила Ангелина. – А если он такой… особенный, то где же вы могли его видеть?
– Да он поначалу и не прятался, – охотно ответила Ефросинья. – Сейчас-то в лесу сидит, не достанешь. А раньше и на станцию выходил, и по деревне шатался. У меня яблоки однажды купил. Столько лет прошло, а я до сих пор взгляд его помню… И вот что я вам скажу: этот тип пострашнее мертвецов будет. Он и есть настоящий мертвец. Ни души в нем не осталось, ни сердца – одна только силища.
Ангелина решительно отодвинула чашку и нервно поднялась. У нее немного кружилась голова, и неизвестно, была ли тому виной странная атмосфера старухиного дома или полусказочная информация, которую приходилось принимать как безусловную данность. Щеки художницы разрумянились, глаза блестели.
– Я хочу его найти, – твердо произнесла она.
– Черта? – Ефросинья присвистнула. – Вряд ли получится. Он так прячется, что не отыщешь. А по лесу шататься не советую.
– Почему? – вмешался Марк. – У меня есть пистолет.
– Да что ему твой пистолет! – Старуха усмехнулась. – Он на тебя так посмотрит, что сам из своего пистолета и застрелишься. Да только ему-то и смотреть не обязательно на такого, как ты. У него там целое войско.
Возмущенный и злой Марк тоже поднялся из-за стола.
