Он и в США не был «обычным диссидентом», не следовал примеру Бродского и тем более Солженицына, укрывшегося в сельской местности Вермонта, – но и не окунулся в круг ностальгирующих эмигрантов на Брайтон-Бич. Нет, в Америке 1970-х он чувствовал себя как рыба в воде: секс, наркотики, рок-н-ролл. Мир Лимонова сосредотачивался на Нижнем Ист-Сайде Манхэттена – панк-рок, клуб CBGB, музыка панк-группы
Лимонов сумел уловить американский дух времени в самый точный момент. Маргинальный битник, он был интересен больше как личность, чем как писатель, мог превратить в имидж таинственную и необузданную русскую душу, в нью-йоркских литературных кругах все это еще сохраняло остаточную ценность. Он играл на публику, выдавал «типично русские» попойки и скандалы, разведясь с Щаповой, кадрил одну модель за другой и в итоге женился на ошеломительной красавице Наталье Медведевой; с ней делал фотосессию для журнала
Лимонов выплеснул типичную для многих эмигрантов реакцию на жизнь в Соединенных Штатах, среди этого немыслимого богатства, в безликой социальной культуре, где принято держаться на расстоянии вытянутой руки и где не поощряются эмоции. «Я все равно вас презираю… за то, что живете вы скушно, продали себя в рабство службе», – обращается он в одном из пассажей к читателям-американцам. Провинциальный комплекс неполноценности, тоска по утраченной родине и неистребимая гордость своим народом просвечивают в творчестве Лимонова. Он и любил, и ненавидел свою косную страну, покрывшуюся паутиной и трещинами русскую культуру, проедавшую наследие прошлого столетия:
Я со злостью думаю обо всей своей родной, отвратительной русской литературе, во многом ответственной за мою жизнь. Бляди мутно-зеленые, изнывающий от скуки Чехов, вечные его студенты, люди, не знающие, как дать себе лад, прозябатели этой жизни таятся в страницах, как подсолнечная шелуха[352].
Комплекс неполноценности, настигший Лимонова в Соединенных Штатах, зачастую становится источником радикализма, загоняет его в агорафобию посреди современной Америки. Так он и сделался националистом без нации, сорвавшимся с катушек задирой, высматривающим повод для драки. Нация в его глазах не обладала ценностью, но могла послужить целью. Как он пишет в «Эдичке»:
Кого я встречу, что впереди – неизвестно. Может, я набреду на вооруженную группу экстремистов, таких же отщепенцев, как и я, и погибну при захвате самолета или экспроприации банка. Может, не набреду и уеду куда-нибудь, к палестинцам, если они уцелеют, или к полковнику Каддафи в Ливию, или еще куда – сложить Эдичкину голову за каких-то людей, за какой-то народ.
Идеальный выход для интеллектуальной энергии Лимонова нашелся в Сербии, где он стал очевидцем (а по некоторым свидетельствам, и участником) осады Сараево в 1992 году[353].
