Звезда Павловского, кремлевского демиурга, после успешных выборов Путина достигла зенита, и хотя он не занимал официальной должности в администрации нового президента, двое его бывших заместителей возглавили кремлевские комитеты Управления по внутренней политике, и его рекомендация много значила. Учитывая, куда дует политический ветер, он счел Дугина полезным:
Он предлагал какие-то политические проекты, некоторые из них я продвигал, потому что считал, что необходимо расширить фронт, власть должна вобрать в себя разные группы[398].
Весной Дугин, по всей видимости, получил кремлевского «куратора», то есть ту ключевую фигуру, через которую происходит общение с властью. Практически любая сколько-нибудь заметная политическая организация в России имеет такого куратора: если организация получает куратора, значит, ее удостоили внимания.
Александр Волошин, глава путинской администрации, не помнит, как это произошло (что естественно, ведь на тот момент евразийцы были разве что точкой на кремлевском радаре). Первым в контакт с администрацией президента вступил Павел Зарифуллин, честолюбивый выпускник юрфака, увлекшийся теориями Льва Гумилева еще в старших классах школы. Он вступил в НБП и вместе с той группой из девяти преданных учеников покинул партию вслед за Дугиным. Зарифуллин окончил Казанский университет и в мае переехал в Москву. Он сразу же обратился в Кремль, потребовал встречи с Волошиным от имени «советника спикера Думы Селезнева». После многократных неудач он получил наконец рандеву с Леонидом Ивлевым, одним из заместителей Волошина.
Ивлев принадлежал к тому типу «серых бюрократов», который более всего ценили в Кремле. Отслужив политруком в десантных войсках, он учился затем в аспирантуре кафедры философии Военно-политической академии имени Ленина. С таким военно-идеологическим прошлым он работал, как эвфемистически принято выражаться, «в кадрах». Ивлев попал в Кремль в 1996 году. Военное прошлое, видимо, настроило его благожелательно по отношению к Дугину, чьи «Основы геополитики» в армии высоко ценили.
Кстати пришлось и то обстоятельство, что в Кремле еще не сложилась монолитная политика, как в дальнейшем при Путине. «Это был сплошной хаос», – вспоминал Зарифуллин. Команда Путина только-только занимала места, мало кто уже в точности знал, как надо действовать. В такой ситуации российские бюрократы привыкли считывать сигналы, подаваемые сверху, и по ним ориентироваться. Когда из Кремля звучала воинственная риторика и возрождались советские символы, заигрывание с Дугиным вполне могло показаться разумной страховкой. Группа Дугина тут же использовала расположение Кремля, чтобы раздуть собственную значимость. «Администрация президента – структура аморфная, осьминог, – говорит сподвижник Дугина Коровин. – Одни конечности не знают, чем заняты другие. Стоит получить удостоверение, и к тебе толпами хлынет народ».
Евразийские идеи начали входить в основной дискурс власти. Новое руководство по внешней политике, опубликованное в 2000 году, порицало «усиливающуюся тенденцию к формированию однополярного мира при финансовом и военном доминировании Соединенных Штатов» и призывало к созданию «многополярного мирового порядка». Главным преимуществом России названа «геополитическая позиция как крупнейшего государства Евразии»[399].
Осенью Дугин был представлен Путину. Рассказывать об этой встрече Дугин отказался, но она изменила траекторию его карьеры. Появились спонсоры, контакты, перед ним открылись все двери. Путин и сам, похоже, заинтересовался евразийством: 13 ноября 2000 года впервые в речи главы государства прозвучала поддержка движения. «Россия всегда считала себя евразийской страной», – сказал Путин во время официального визита в Казахстан. Вроде бы не такое уж громкое признание, однако и не случайная реплика, и Дугин сразу же объявил эту речь эпохальной, грандиозной революцией, переменившей все[400].
В конце 2000 года Дугин завязал еще одну судьбоносную связь, на этот раз с обладателем квадратной челюсти, широкой груди, глубокого баса и способности пить не пьянея. Звали его Петр Суслов, он двадцать лет прослужил в КГБ, свободно говорил на португальском, служил в Афганистане, Мозамбике и Анголе в специальном подразделении КГБ «Вымпел», которое осуществляло тайные незаконные операции, в том числе политические убийства.
