Некоторые однокурсники знали, кто он и кто его родители, они разразились неудержимым смехом. Пумпянский, обидевшись, написал жалобу. В другой момент студенту сильно нагорело бы за спор с заведующим кафедрой, возможно, его подвергли бы какому-то взысканию, но это случилось в разгар сталинского террора. Несколькими месяцами ранее был арестован ректор Ленинградского университета. Его пристрелили во время допроса и выбросили труп из окна четырехэтажного здания НКВД, чтобы придать его смерти видимость самоубийства. Нервы у всех были натянуты до предела, никто не решался заступиться за студента.
Несколько дней спустя, 10 марта 1938 года, Лев и его сокурсники Теодор Шумовский и Николай Ерехович были арестованы. Им предъявили обвинение в антисоветской пропаганде и принадлежности к запрещенной политической партии («Молодежному крылу партии Прогресса»)[146]. Лев до конца жизни пребывал в убеждении, что первопричиной его ареста была та вспышка на лекции, но вот чего он не знал (а из материалов дела это очевидно): с последнего ареста НКВД неустанно накапливал доносы и показания против него[147]. Но сыщики могли бы так и не стараться, все равно под пыткой они добились от Гумилева желанных показаний. Однако советская цивилизация отличалась удивительным свойством: здесь, наплевав на законность, тем не менее соблюдали сугубо легалистский подход в работе чиновников и «органов».
Через пять дней арестованных допросили по отдельности. На этот раз, очевидно, все было гораздо серьезнее, чем в предыдущий. Лев Гумилев писал потом, как следователь принялся избивать его с криком: «Ты любишь отца, гад! Встань… К стене!» Восемь дней его избивали и пытали. Следователь наносил удары по шее, возле сонной артерии. «Ты запомнишь меня на всю жизнь», – посулил он и не обманул: на всю жизнь у Гумилева остался спазм, сводивший правую половину тела.
В промежутках между допросами арестованные вповалку лежали в тесно набитых камерах, рассказывали друг другу, о чем их допрашивали и какие предъявляли обвинения. «Дают бескорыстные советы, как держаться со следователем, как себя вести»[148]. Шумовскому сосед по камере сказал:
Прискорбно твое дело, парень, да уж не так плохо. Здесь, в НКВД, изготовляют шпионов, изменников, диверсантов, а у тебя ничего этого нет! Теперь смотри, «буржуазный прогрессист», за это, конечно, по головке не гладят, но ведь не фашист! Считай, выпал счастливый номер[149].
Как Лев и опасался, всех троих сломила пытка. По воспоминаниям Шумовского, когда одного из соседей принесли после допроса замертво, им пришлось задуматься, как долго они смогут сопротивляться. «Безмерно тяжко взваливать на себя несуществующую вину. Но еще тяжелее, став калекой, лишить себя возможности мыслить и созидать»[150]. Каждый из троих подписал признание, назвав себя членом террористической организации. Лев был приговорен к десяти годам лагерей, «соучастники» получили по восемь лет[151].
После того как они подписали протоколы, их перевезли на грузовике в другое здание, в старый кирпичный дом с решетками на окнах (Арсенальная набережная, № 27). Они очутились среди сотен таких же полураздетых, небритых узников, набитых в тесные семиметровые камеры. Когда-то эти камеры предназначались для одиночного заключения, теперь вмещали двадцать человек и ведро для всех надобностей. «По три человека на квадратный метр… По три – кого? Не забывайте единицу измерения: заключенных, этих можно натолкать сколько угодно»[152].
В конце сентября они снова оказались в одной камере. Их вместе привели в подвальное помещение, где они предстали перед трибуналом. Все они сломались на допросах, все трое подписали признания, обвинив при этом и других. Вроде бы и стыдно смотреть друг другу в глаза, но вместе они почувствовали себя сильнее.
Судья Башмаков, в военной форме, по очереди задавал подсудимым стандартные вопросы. Гумилеву первому:
