…И вот уже падает на только что засыпанную яму огромный спиленный дуб (где я читал про такой способ захоронения сокровищ? — отмечает во сне подсознание), и вот уже и следа нет, и ночь вокруг.
…И вот уже рвутся в ночь, прочь от стен замка диким лесом два всадника. У одного при бедре длинный меч, у второго, меньшего, корд[95]. Исчезли.
И вот худой человек поднимается по лесам башни костела. Стоит и глядит в сторону бескрайних лесов, где далеко-далеко — Неман. И тут алчная растопыренная пятерня толкает его в спину, и в глазах недоумение… Стремительно приближается земля.
И это уже как будто не он, а я падаю, как несколько лет назад со скалы на Карадаге (чудо и собственная сообразительность спасли тогда меня от неизбежного, — отмечает подсознание).
Этого чудо не спасло. Я опять смотрю сверху. И он, отсюда маленький лежит на земле, как кукла… Опять я внизу. Над трупом стоит коренастый темноволосый человек. Узкие глаза. Жесткий прикус большого рта. Сребротканная чуга[96] падает широкими складками. А напротив него довольно уже зрелая женщина в черном.
Витовт Федорович Ольшанский и его сестра.
— Положите в корсту, в мед, — горько говорит женщина. — И в Кладно к бальзамировщику.
— Ты, может, и в костеле его положишь?
— Не только положу, но и пижмом[97] удостою. Он строил — ему и лежать.
— Ну ясно, вы же размиловались. А то, что он справца[98] того, что они добро мое растранжирили, что в зэшлом часе[99] предок Петро добыл, что я добыл?
— Изменой вы его добыли. Зэлжили имя белорусское, имя Ольшанских. И жаль мне только, что я в зэшлые часы не могла придушить его в колыбели. И тебя тоже. Потому что младшей была. И это наше общее владение, кого хочу, того и кладу. И контарфект[100] над гробом его, бедного, безвременным повешу. И проусты[101] над ним месяцами петь будут, чтобы возрадовалась его душенька.
— Ну, он и тела не забывал.
— Зато ты забыл, смоковница бесплодная. Макула[102] на нашем народе, хробок, туляч[103]. Ты и с женщинами можешь только партаци[104]. Так чему удивляться, что настоящая от тебя убежала? От тебя убежала бы и косорылая.
— И не боишься?
— Чего? Лепешки пагною[105], кучи умету[106]?
— Ой, гляди.
— Королю я донесла бы на твои проделки, да мерзячка[107] меня берет глядеть на тебя.
И снова падает человек. И снова дикий крик. Падаю я.
Я просыпаюсь, залитый холодным потом. Настолько это живо. И не сразу понимаю, что я лежу в боковушке и меня трясет Вечерка, мой хозяин:
— Антю, вставай… Мы с кумом. И так нам без тебя скучно, так грустно. — Он всхлипывает. — Мы плачем. Вставай, Антю.
— Хорошо, сейчас. — Я понимаю, что не отвяжется и что лучше сейчас выйти, а потом незаметно исчезнуть: скорее всего они и не заметят.
Когда я пришел на хозяйскую половину, то увидел хозяйку на печи, стол, уставленный кушаньями и парою «гусаков»[108], а за столом кума, небольшого, лысого, как колено, человечка, и хозяина.
Поначалу я хотел уйти сразу, но потом разговор заинтересовал меня. Вечерка философствовал, а хозяйка (этого я не мог понять) тихо смеялась на печке.
— Все на свете — паразит. И муравей паразит, и пчела паразит, и овца паразит, и волк паразит, и ты паразит, и я паразит.
— Я не паразит, — возражал кум.
— А кто когда-то еще в колхозе мешок жита украл?
— Я не крал.
— Ну, все равно. Да ты погляди на себя. У всех честных людей чуприна на голове, а у тебя — плешь. И говоришь, что не паразит.
Тыкая вилкой в тарелку, несчастный кум старался перевести беседу на другие, более приятные рельсы:
— А я сало ем.
— Вот-вот! — И с возмущением: — Да честные люди — мяки-ину! — едят. А ты — сало. И говоришь, что не паразит.
Я ушел и сел на лавочку в палисаднике. Голова после сна и всего прочего болела нестерпимо. Надо было меньше курить. Надымил, как… Ясно, что тут заболит. И эти нажрались водки. Будто несчастье это какое-то ниспослано на людей. А за окном снова высокопарная беседа.
— …украшает траву тем, что еще недавно было высококачественной белорусской едой. Даже жалко стало. Такой продукт испортил попусту… — И после паузы: — Одного поля ягода. Что Лопотуха, что Ольшанский Ничипор, княжеское отродье, что этот юродивый отец Леонард, крыса такая.
«Надо переезжать к Мультану, — подумал я. — Иначе покоя не дадут, пьяные черти. И вообще, черт знает что. Все в округе какие-то свихнувшиеся, а все, что узнал за день, не стоит и выеденного яйца.»
Утром следующего дня я вторично явился со своим предложением к деду Мультану. И мне понравилось у него еще больше.
— Пожалуйста, — сказал он, — мне что? Только ночами одиноко будет. Я ночами хожу.
