– Могу и рассказать, мне это нетрудно, отчего же, раз надо. Я ведь сторожем здесь служу, значит, должен обладать повышенной, так сказать, бдительностью. Как все это было? Сейчас припомню. Так… Ночную вахту сдаю в восемь утра, сдаю дежурному спасателю, он приходит на час раньше других. Сегодня дежурил… должен был дежурить Старцев. Пришел Тимофей за десять минут – я их так приучил, салаг, пораньше, значит, приходить, как на флоте принимают вахту. Ну вот. Принял он у меня плавсредства, моторный сарай и тот, где его… Ну, понимаете… Принять принял, а расписаться в журнале забыл. Вернее, заторопился за пивом – на турбазе, здесь вот, значит, бочку открыли. «Обожди, – говорит, – дед Пахом, голова со вчерашнего трещит, дай мне баллон, я за пивком сгоняю». Ну дал ему трехлитровую банку, а сам решил свою голову прочистить и пошел к себе пропустить баночку «бормотушки».
– Чего-чего? – изумленно переспросил Гуков.
– «Бормотушки». Сие питие изготовляется мною в медицинских целях сугубо для личного потребления. Помогает от любой хворобы, и том числе и душевной. И хорошо снимает утреннюю головную боль.
– Это вы про похмелье?
– Про то самое.
– Знаете, Федор Матвеевич, на английский язык слово «похмелье» так и переводится: утренняя головная боль.
– В языках я не искушен, начальник.
– Андрей Иванович… – подсказал Гуков. – Мы же договорились…
– Ах да… Так вот, «бормотушка» оченно при похмелье помогает. Могу и вас попользовать при случае… Андрей Иванович. – Старик с явной насмешкой глянул на Гукова.
– Спасибо, – спокойно сказал Андрей Иванович. – Как-нибудь воспользуюсь вашим любезным предложением. Итак, Старцев отправился за пивом…
Дед Пахом поскреб пальцами заросшую недельной щетиной щеку, потом сдвинул на глаза засаленную кепку блином, почесал затылок.
– Никуда он не успел отправиться, бедолага, – горестно вздохнул старик. – Так и умер с тяжелой головой, не опохмелившись. Уж лучше б я ему «бормотушки» налил…
– Значит, за пивом Старцев не ходил?
– Нет. А вы разве не видели в сарае стеклянную банку?
– Была такая.
– Вот ее я ему и дал. Она так и стояла там, пустая, когда увидел его… Не успел он за пивом. Пока я пробу с «бормотушки» снимал, время шло, уже и Лев Григорьевич, наш начальник, должен был подойти, а Тимофея нет, и в журнале он не расписался. Пошел я было на турбазу, а потом решил, что так негоже: и меня на станции не будет, и дежурный пропал. Смотрю, Лев Григорьевич идет. Поздоровались. Где дежурный, спрашивает. Тут, говорю, где-то. Принесите, говорит начальник, вахтенный журнал. Он, начальник, как раз по субботам его смотрит и замечания свои оставляет. Сейчас, говорю, принесу. И тут пришла мне в голову мысль: Тимофей ведь пиво принес, сидит и пьет в сарае для спасательного инвентаря. Пошел я в сарай, открываю дверь – пусто. Потом уже рассмотрел: лежит Тимофей лицом вниз, а баллон пустой в стороне валяется. Ну, думаю, дела, с пива парень упился, принял на старые дрожжи. Признаться, взъярился я на Тимофея, подскочил к нему, за плечо рванул, поворотил к себе, а у него глаза открыты, а видеть – не видит. Да… Перепугался, было дело. Оставил все как есть, сарай сообразил закрыть на замок, а сам ко Льву Григорьевичу. Шуму поднимать не стал, все сделал по субординации, доложил начальству…
– Вы правильно поступили, Федор Матвеевич, ни к чему об этом знать всем. Люди к вам на пляж отдыхать идут, незачем омрачать их такими новостями.
– Это точно, – сказал Пахомов. – У нас тут вон девица на прошлой неделе утонула, а теперь вот такое дело.
– С девицей-то все просто, – отмахнулся Гуков, – там несчастный случай, а здесь – другое. Скажите, вы не видели посторонних на территории станции, Федор Матвеевич?
– Никого не было, – твердо сказал старик. – Я б и не позволил разгуливать посторонним…
– Ну а когда вы принимали свое целебное средство, мог кто-нибудь войти сюда?
– Не доверяете, значит, старику, намекаете, значит… Ну да ладно. Вообще-то, ворота у нас закрыты, калитка тогда была на щеколде, вывеска висит: «Посторонним вход запрещен». Но войти-то могут, и в заборе дыры, денег нам на ремонт не дают. Экономят на спасении, мать их за ногу!
– Так мог кто-либо проникнуть на станцию?
– Мог, – несколько сникшим голосом сказал старик. – Мог, конечно, только прошу учесть, что дежурство я сдал… Тимофею.
– Но ведь Старцев в журнале не расписался? – усмехнулся Гуков.
– Это точно, – сокрушенно покачал головой Пахомов. – Не успел он расписаться, все торопился за пивом, голову поправить.
– Как вы думаете, Федор Матвеевич, кто мог убить Старцева?
Старик развел руками:
– Ума не приложу. Тимофей – парень добрый, врагов у него не припомню. Спортсмен хороший. В городе его ценят. Правда…
Он замолчал.
– Продолжайте, продолжайте, Федор Матвеевич, – попросил Гуков.
– А что там греха таить! – махнул рукой дед Пахом. – Бабник он был отменный, это вам всякий скажет. Ну, конечно, с такой мужской статью немудрено бабником сделаться. Бывало, по пляжу в плавках идет – ну чистый Аполлон, поверите, глаз отвести бабоньки не могут. Конечно, и обиженные могли быть среди мужиков.
