Я никогда не участвовал в гонках класса «Формула-1», но теперь легко мог представить себе, что это такое. Я даже вошел во вкус. Фаина, небрежно держа рулевое колесо, пыталась заговорить со мной, но во мне все было поглощено адреналином, в том числе и собеседник. Выбираясь из «лексуса» на подгибающихся ногах, я пробормотал на прощание:
— Звоните по малейшему поводу и без повода.
— Договорились, — кивнула Фаина. И потекли дни в ожидании.
Не бывает длинной дорога, которая ведет к дому. Она и глаже, и шире, и лужи на ней не такие глубокие. Верный конь идет ровно, не тряско, оберегая не до конца зажившие раны хозяина, — умный, проверенный в походах друг. Так неспешно, в такт конскому шагу, текли мысли дружинника Тверда, когда под вечер, спустя седьмицу после отъезда из Киева, приблизились они наконец к родным местам. Этой ночью в последний раз придется им спать в корчме, а завтра уже обнимет он мать, отца, младших братьев и сестер. Но сперва свернет в маленькое лесное селеньице, где ждет не дождется молодца из похода Влада.
— Заулыбался! — шутливо изумился его спутник. — Не иначе — зазнобушку вспомнил!
Твёрд только вздохнул. Эх, пустить бы сейчас коня вскачь — до темноты еще обнимал бы любимую. Но глубокая рана в боку, нанесенная острым византийским клинком, еще сочилась временами розовым, а к вечеру от тряски начинала немилосердно ныть.
— Я на тебя посмотрю, Яромир, когда обратно к Киеву поедем. Еще заревешь без девок своих! — отшутился Твёрд.
— Да что без них реветь, девок пригожих везде хватает. Разве что в твоей деревне их нет. Одну нашел — и рад! Да и та небось не ждет уже! — не отставал от друга Яромир.
Твёрд отмахнулся от шутника. А по сердцу пахнула холодком потаенная, от себя скрываемая мысль — вдруг да правда не дождалась? И сразу солнышко, до сего момента ласково пригревавшее, затянулось серой пеленой. В лицо ударил порыв холодного ветра.
Твёрд поежился и плотнее запахнулся в плащ.
— Да, сурово встречают нас здешние духи! — не унывал Яромир. — Видно, плохо ты с ними ладил, что даже домой тебя пускать не хотят!
— Пустят! — ответил Твёрд. Ветер набирал силу, все настойчивее толкал в грудь, Заморосило. Твёрд стиснул зубы — холод и тряская рысь растревожили-таки рану. Ну да ничего, еще два поворота — и «Щедрый двор» старого Некраса.
А между тем дождь перешел в густой снег. Ветер подхватывал его горстями и кидал в лицо путникам. Дорога вмиг побелела, словно вернулась зима. Точно духи и впрямь решили загородить дружинникам дорогу. Начиналась метель.
— До темноты-то успеем ? — прокричал Яромир.
—Должны! — ответил Твёрд, пригибаясь к конской гриве и всматриваясь в сплошную пелену перед собой. А снег валил все Щеи скоро вовсе не стало видно дороги.
— Стой! — крикнул вдруг Яромир. — Это, что ли, твоя корчма?
— Похоже, — неуверенно произнес Твёрд, спешиваясь. Перед ним ощетинился заостренными верхушками забор. Раньше, помнится, такого не было. Может, места неспокойнее стали?
Твёрд постучал в ворота.
— Кого еще леший принес? — раздалось наконец.
— Путники мы, решили Некраса проведать! — откликнулся Твёрд.
— Вот и проведайте, а здесь вам делать нечего! — недобро отозвались изнутри. — На буевище давно Некрас.
— Пусти, хозяин, грех живых людей за забором оставлять! Боги накажут! — с угрозой в голосе крикнул через забор Яромир.
— Знаем мы таких живых. Пусти только, — глухо отозвалось со двора. — А ну ругнитесь покрепче!
— Мать твою так-растак, хозяин эдакий! — охотно отозвался Яромир.
Изнутри загромыхали засовом. Ворота приоткрылись, и в щель показалось недоверчивое лицо корчмаря. В руке он сжимал острый кол. Зыркнув для верности туда-сюда глазами, хозяин впустил постояльцев.
— Знаем мы таких живых! — повторил он, запирая засов. — Только пусти — потом не отвадишь…
— Да люди мы, души христианские. Хочешь — перекрещусь? — предложил Твёрд.
— А проку? Ваш византийский бог сюда не заглядывает, — продолжал рассуждать корчмарь. — Матерном — оно надежнее. Не любят они этого.
Вернувшись в тепло, хозяин не стал приветливее. Хмуро выставил на стол небогатый ужин, налил гостям по кружке кислого пива, хмуро пересчитал деньги за постой и показал комнату. Посидеть с постояльцами отказался и торопливо убрался на свою половину дома, откуда доносились скрип люльки и негромкое баюканье. Твёрд на такое обхождение только пожал плечами.
— Боится, видимо. А чего боится — леший его разберет! Мecmo тут всегда было доходное, безопасное, народ вокруг мирный…
Еда, впрочем, у хмурого корчмаря была обильной, комната — теплой, а лежанки — широкими. Путь измотал Тверда, тепло утешило рану, и он, как в перину, провалился в крепкий сон.
