Чероки это роман в ритме джаза — безудержный, завораживающий, головокружительный, пленяющий полнозвучностью каждой детали и абсолютной непредсказуемостью интриги. Жорж Шав довольствовался малым, заполняя свое существование барами, кинотеатрами, поездками в предместья, визитами к друзьям и визитами друзей, романами, импровизированными сиестами, случайными приключениями, и, не случись Вероники, эта ситуация, почти вышедшая из-под его контроля, могла бы безнадежно затянуться.
Однажды некий человек вышел из здания склада. Склад, в данный момент пустовавший, находился в восточном предместье. Человек был высокого роста, крепкого телосложения, с грубым, невыразительным лицом. День близился к вечеру.
Человек был одет в полосатый желто-красный свитер ручной вязки, а поверх него в плащ из мягкого матового пластика, с тиснеными боковинками, имитирующими фактуру габардина. Его голову прикрывала мелкая дождевая шляпчонка, сидевшая на темени, как плоская рыбина. Он только что проспал пять часов кряду в глубине складского помещения и теперь шагал по улице, то и дело бросая настороженные взгляды направо, налево и назад. Он всего опасался. Накануне он украл большую сумму денег и теперь боялся, что его узнают: он не хотел быть арестованным, не хотел, чтобы у него отобрали эти деньги.
Неподалеку располагалась забегаловка «Бар-Табак»; на плакате возле кофеварки пестрели цветные картинки: сэндвичи, омлеты, ломтики сыра. Человек долго разглядывал их. Ему нравились изображения вещей, а со вчерашнего дня его больше интересовали их названия, нежели цены. Он вошел в зал, где сидели трое посетителей — двое целовались, третий, глубокий старик, одиноко сидел на отшибе, — и заказал хот-дог и сэндвич с плавленым грюйером.
— Подать все сразу? — спросил официант.
Человек не ответил, но добавил, что хочет еще пива с лимонадом.
Он дожидался заказанного у бара, опершись на стойку грубой ручищей и все так же настороженно озираясь вокруг. Официант обслужил его, бросив несколько традиционных слов: вот ваш заказ, месье, приятного аппетита, но человек и на это ничего не ответил, даже спасибо не сказал, он вообще был неразговорчив. Ел он торопливо и жадно, почти не жуя и чувствуя, как от еды прибывают силы. Одним глотком он осушил бокал с розовым напитком, бросил на стол купюру, вышел, не дожидаясь сдачи, и снова зашагал по улице.
В какой-то момент ему захотелось узнать, сколько времени; его часы показывали три часа двадцать минут, и это было невероятно — ему-то казалось, что сейчас где-нибудь от семи до девяти вечера. Впрочем, и дату этого кончавшегося дня он вряд ли смог бы назвать точно — хорошо еще, помнил, что на дворе ноябрь. Он поднес руку с часами к уху, резким движением завел их, расстегнул ремешок, встряхнул часы, зажав в кулаке, еще раз вслушался, потом швырнул их наземь и, раздавив ударом каблука, точно мокрицу, ускорил шаг.
Вокруг было почти безлюдно, да и на шоссе особого движения не наблюдалось; когда же мимо проехала полицейская машина, этот дюжий человек втиснулся в подъезд жилого дома, рядом с высоким мусорным баком, чья железная утроба гулко разносила вокруг злобное урчание забравшегося внутрь кота. Чуть дальше и чуть позже он миновал ярко освещенную автостанцию: в стеклянной будке дремал ночной сторож в белом комбинезоне и каскетке в горошек, завалившись на стол в бессильной позе, точно его сбил с ног красный крылатый конь, гарцевавший сзади на афише. Сразу за станцией высились огромные железные ворота, там толпились люди, десятка три, обоего пола, кто парами, кто группами, но все одетые в пестрые наряды, временами вспыхивающие яркими пятнами в ночной тьме. Человек прошел в ворота; во дворе, скорее похожем на пустырь, тянулась вверх, к высокому строению из свежего, едва подсохшего бетона, узенькая металлическая лесенка. На самом верху, в будочке, с дюжего человека взяли шестьдесят франков, после чего он пересек нечто вроде вестибюля без всяких признаков отделки, с разводами мокрого цемента на полу и рельефными следами опалубки на стенах; здесь ему тоже встретилось несколько пар и групп людей. Но они как будто не заметили его, несмотря на внушительную фигуру, одежду, повадки и головной убор, напоминавший камбалу, — словом, внешность крутого парня.
Затем пришлось спуститься по другой лестнице, которая шла по широкому периметру стен, ведя куда-то в глубокие недра здания; ее ступени были слабо подсвечены зеленой неоновой трубкой, укрепленной на перилах. Снизу к человеку тяжелой волной поднималась оглушительная музыка. У подножия лестницы она достигала апогея и становилась абстрактной в силу чудовищного уровня громкости, пронзительных воплей и грохота ударных — казалось, здесь работает гигантская бетономешалка, управляемая людоедом, чей жуткий хохот вплетался в эту какофонию. Помещение было темное и необъятное, как стадион; его непрерывно полосовали слепящие, нервные лучи прожекторов, временами их охватывала судорожная дрожь, и они беспорядочно метались взад-вперед в пространстве, плотно забитом огромной танцующей толпой.