Через двадцать лет ее саму избрали Верховной Матерью. Если бы не рукопись, в которой она рассказывала самой себе о своей жизни, история, написанная на чистых страницах обгоревшей книги, она бы и не поверила теперь, что когда-то жила иной жизнью и была одаренной университетской исследовательницей в свободном, раскрепощенном обществе с космическими лифтами, сверхпроводниками, искусственными интеллектами и технологиями продления жизни, что потом на несколько месяцев окунулась в бездонную мерзость виртуальной Преисподней, пожелав ошеломить своими записями о ней ничего не подозревавший мир — а в данном случае, скорее, ничего не подозревавшую Галактику. Эти свидетельства могли бы очень пригодиться в деле уничтожения Преисподних — а их следовало искоренить навеки.
Она продолжала вести потаенные записи, излагая в них все, что только могла припомнить о базовой Реальности и своей жизни в ней, о времени, проведенном вместе с Прином в виртуальном Аду, а также о том, что происходило с ней тут, в тихом уединенном монастыре, спокойное и умиротворенное существование в котором она в конце концов научилась любить и ценить.
И каждую ночь она засыпала в страхе, внутренне готовая проснуться в Аду.
Она обрела мудрость, присущую старикам. Ее лицо покрылось морщинами, шкура посерела, походка стала негибкой. Потом ее настигли и другие беды почтенного возраста.
Однако она, как и прежде, вела все дела Убежища и помогала всем, что было в ее силах, новоявленным послушницам и случайным гостьям монастыря. По крайней мере однажды за каждое время года она, как Верховная Мать, была обязана спускаться в корзине к подножию скалы, в скромную деревеньку, чтобы там принять, выслушать и проинструктировать представителей благотворительного общества, которые развозили по городам и весям изготовленные монахинями копии.
Представители всегда оказывались мужчинами, поэтому сами подняться в корзинах на лебедке в Убежище не могли: это было запрещено. У нее не оставалось выбора, кроме как нехотя спуститься к ним.
Обыкновенно, спустившись в поселок, она поражалась переменам, которые в ней произошли. Ее прежняя личность — та, которой она была в базовой Реальности, прежде чем проникнуть в Ад, — сделала бы все возможное, чтобы порвать с идиотскими обычаями, презрела бы канон, постаралась бы открыть всем глаза на несомненный идиотизм беспрекословно соблюдаемой традиции, воспрещавшей доступ в Убежище мужчинам.
Та, кем она стала ныне, признавала силу, стоявшую за этими аргументами, но полагала, что блюсти традицию по-своему разумно. Теоретически это, разумеется, неправильно, и с этим обычаем, конечно, надо бы что-то сделать, но ведь и вреда особого в нем нет. Он даже очаровывает своей эксцентричностью. В любом случае, ей совсем не хотелось остаться в истории Верховной Матерью, по чьему настоянию старому обычаю был положен конец.
Она постоянно размышляла, насколько достоверной может быть эта симуляция. Насколько реалистично и динамично это общество? Действительно ли существуют города, откуда прибывали к ним (если верить их словам) новенькие послушницы, любопытные путешественницы и представители благотворительного общества? Как ведут себя жители тех мест? Трудятся, учатся, терпят лишения, ищут выход из передряг — все, как в базовой Реальности?
А если этой симуляции позволено развиваться в нормальном темпе, не может ли быть так, что кто-то где-то уже додумался до отливки передвижных литер и книгопечатания, тем самым обессмыслив занятия монахинь Убежища и отправив всех их на свалку истории?
Она ждала, что однажды представитель благотворительного общества встретит ее улыбкой, полной сдержанного сожаления, и протянет свежий номер этой новенькой придумки, как ее там — периодической прессы?
Но копии манускриптов продолжали забирать, доставляя взамен пищу, воду, расходные материалы для письма и все, что было нужно по хозяйству, а ее жизнь тем временем клонилась к закату, по крайней мере в этом секторе Виртуальности. Она подозревала, что ей суждено умереть — если это слово здесь вообще обладало реальной значимостью — в обществе, не слишком отличном от того, в каком она родилась. После этого ей приходилось напоминать себе, что здесь она не родилась, но только проснулась, пришла в себя, будучи уже взрослой.
Настал год, когда среди новеньких затесалась девушка, которая посмела отрицать существование Богини. Она приказала привести ослушницу и говорила с ней словами старой Верховной Матери, сказанными некогда ей самой. Чей без всякого удовольствия показала послушнице потайную камеру с цепями, оковами и прочими орудиями боли. Зато она вспомнила, что в бытность ее молоденькой послушницей в темнице пахло куда хуже. Почему? Наверное, оттого, что она сама никогда никого туда не бросала. Впрочем, у нее могло притупиться обоняние. К счастью, новенькая покорилась ее воле, хотя и с неумело замаскированным презрением, и дальнейших мер принимать не пришлось. Она размышляла, удалось бы ей найти в себе силы для такого приказа, обернись дело не столь благоприятно.
