Лянка поет, занимается плаваньем, изучает арабский, японский. Похоже, ее родители готовы платить за что угодно, лишь бы их дочь «взяла все от жизни»… и пореже бывала дома.Марк все время переезжает из одного города в другой, потому что мама устраивает личную жизнь. Со стороны он кажется белой вороной, друзей у него нет.Однажды эти двое встречаются, и мечта о Синем озере – месте, куда давным-давно водил Марка настоящий отец, – становится общей. Осталось только найти то самое озеро, которого нет на карте.Артём Ляхович (1982) – пианист, педагог, музыковед, композитор, фотограф, писатель. Кандидат искусствоведения, автор научных статей и монографии о С. Рахманинове. Пятикратный финалист и двукратный лауреат конкурса «Книгуру» (2-е место за повесть «Черти лысые» в 2016 году и 2-е место за роман «Голубой трамвай» в 2018 году).
Все началось с того, что мы с Лянкой…
Хотя нет, не так. Гораздо раньше все началось: когда мама перебралась со мной в этот город, к Майку. То есть к маминому мужчине Михаилу. Она у меня жена декабристов – ездит за своими мужчинами на край света. Я уже из-за этого три школы сменил…
Хотя нет. Стоп. Раньше все началось, еще раньше. Совсем давно – в горах, на Синем озере.
Мне тогда было лет семь или восемь, не помню. Это мы с отцом туда в поход ходили, в настоящий поход с палаткой и компасом, и я в спальном мешке спал. Там вообще нет людей и можно голыми купаться, орать как психи, что попало вытворять, и вода там в озере холодная, прямо ледник. Хошь не хошь – заорешь. А потом носишься голый по берегу, и уже как бы и не холодно.
Отец – это самый первый мой, настоящий. Я уже так давно его не видел, что не помню, какой он вообще был…
Вот блин. Не умею я рассказывать. Почему, когда про что-то думаешь, оно так ясно у тебя в голове сидит, а когда про него начинаешь говорить – вечно сбиваешься на что-то левое? И в школе меня ругают: «Не умеешь ты, Марик, передать свою мысль…» Марик – это я. Вообще-то Марк, но Марик – это как бы сокращенно. Прикольно, что сокращенное получается длинней, чем полное…
Опять меня куда-то занесло. Все, не отвлекаюсь больше!
Короче говоря…
Короче говоря, леший его знает, когда оно все началось, потому что началось незаметно. Это в фильмах или книгах – рраз, и поехало, а в жизни как-то всё подряд, сплошняком. Вот Лянка – она бы рассказала все как есть, разложила бы по полочкам. В ней этот говорильный микроб и сейчас сидит, ничем его не выбьешь.
До сих пор не понимаю, как мы с ней подружились. Вообще она из тех девчонок, которые меня совсем не цепляют. Мне смешно, когда я на них смотрю: кругом намазюкано, и вся такая прям с обложки, будто ей двадцать лет, а не четырнадцать с хвостиком. Хотя посмотреть есть на что, это да. Ну, мама всегда говорит, что в женщине главное не наружность, а душа. Недаром у мамы столько мужиков – все ее душу ценят.
Лянка тогда еще не была Лянкой. Это имя я ей придумал, чтобы не называть ее как все: Милочка, Милашка, Милюся, мимими, утипути, ну и так далее.
По-правильному она Мелания или даже Меланья. Меланья – это уже не прикольно, прямо как Хавронья. Поэтому ее зовут Миланой – гламурненько так, по-иностранному. Милана Виндау – это просто вау! Не то что Марк Баранович. Ее так и объявляют, когда она выходит петь – по колено в дыму, и оттуда ноги голые до самой головы, и везде блестки, даже на носу: «Звездочка нашей страны, золотой голос Регионска – МИЛАНА ВИНДАААУ!» И в зале сразу, как эхо: «Вааау!.. ааау… ау…»
Она ведь поет у нас как соловей, по конкурсам всяким мотается чуть не с роддома. Сама Марья Голоплясова с ней фоткалась – настоящая, не фейк, я вконтакте видел. И еще Лянка – топ-модель, детскую моду показывает. Тут тоже все серьезно: лицо агентства «ModНяшка», обложки, показы – как у взрослых, короче. Вот прикольно: почему детская мода такая, какую дети никогда не носят? Может, потому, что родители не разрешают носить такое?
Вообще Лянку нагрузили по-черному. Пение, мода, и еще плаванье, и спортзал, и языки – итальянский, японский, арабский, и это кроме инглиша, который для всех един, как смерть. Совсем детства не было у человека. Это я уже потом понял, а тогда видел то, что в глаза лезло, – много розовой девичьей фигни и улыбку в помаде. У всех улыбки как улыбки, а тут кажется, будто улыбка с помадой к губам приклеилась.
– Ты на нее глаз не клади, слышь, – учил меня Боря Борсук, мой сосед по парте. – «Давай покупай» знаешь?
– Что покупать? – не понял я.
– Да ничё не покупать, тупарь ты, слышь? А, ну ты же это… блин. Это такая сеть супермаркетов у нас – «Давай покупай». Оно всё под ними, понял?
– Не понял. Под кеми «под ними»?
– Ну ты тупарь ваще. Под семейкой ее, Милашкиной, ну?
Страничка вконтакте у нее была, как и она сама, – розовая вся, няшная, с котами и единорогами. Хотя такие же были у всех девчонок класса. То ли они все ей подражали, то ли и Лянка (которая еще Лянкой не была), и они подражали кому-то еще, то ли сами по себе такие были.
Впрочем, с Лянкой все оказалось сложнее. Я вообще заметил, что, если куда-то начинать вкапываться, оно все становится чересчур сложным, и потом жалеешь, что влез. У нас все началось с того, что… ну вот, наконец-то! Ура!.. Так и надо было сразу: «Все началось с того, что я случайно увидел, как она плачет».
Это было уже когда я проучился тут месяц или два. (Переехали-то мы зимой, и в новый класс я пошел после Нового года, в феврале.)
Подкараулить Лянку, то есть Милявку, Милюсечку и тэ дэ, в слезах – это все равно что увидеть, как Марья Голоплясова слезает с обложки и копает огород. И плакала Лянка как-то совсем не так, как ей надо было. Некрасиво плакала, без блеска, мне даже стремно стало, что подсмотрел. И красота на ней потекла вся.
