– Герр Толстой, – сказал фон Шенборн холодно, – вы крайне самоуверенны. Не знаю, каким образом вы узнали, что царевич якобы находится в Неаполе, но даже если это так, поймите, никто не даст вам просто взять и увезти его в Россию без его же согласия. Вы забываете, что Алексей является родственником нашего императора, как все представители королевских дворов Европы. И если до сих пор Карл не старался особо помочь своему родственнику Алексею, то грубое похищение, которое вы мне тут расписываете, сделает его по-настоящему решимым. Вы не выедете даже за ворота Вены, если я прикажу. Мы не в России, герр Толстой. А вы все время об этом забываете.
Толстой, казалось, не обратил на эту тираду никакого внимания. Он снова пригубил из своего бокала.
– Неплохое вино, – сказал он спокойно. – Пожалуй, прикажу купить несколько бочек и отправлю их Петру Алексеевичу.
– Вы не найдете в Вене и трех бутылок, – отрезал фон Шенборн.
– Жаль.
Толстой огляделся по сторонам.
– Петр Алексеевич оценил бы, – сказал он. – Он большой любитель хорошо выпить и повеселиться. Слава богу, здоровье у него отменное. Он еще переживет и меня, и вас. И чем дольше будет жить наш государь, тем большей обузой будет становиться для вас Алексей Петрович, не так ли?
Вице-канцлер промолчал. Он все еще сердился, но уже начал приходить в себя. В словах русского был резон.
– Вы говорите – похищение, но есть и другой путь. Я могу приехать в Неаполь и уговорить царевича вернуться добровольно. У меня есть письмо от его отца, где Алексею Петровичу обещается полное прощение. Если царевич сам решит вернуться в Россию, у вашего императора не будет никакой причины чинить этому какие-либо препятствия, не так ли?
– Вряд ли вы сумеете уговорить Алексея, – возразил фон Шенборн.
– Это мое дело. Я надеюсь на вашу помощь.
– На мою помощь? – удивился его собеседник.
– Вы могли бы дать царевичу намек на то, что император Карл склоняется к выдаче его отцу. И тогда, напуганный, он согласится ехать сам, как бы по своей воле. Это лучше, если его привезут как беглеца, не так ли?
– Но с чего мне соглашаться?
Толстой кивнул в сторону слуг. Фон Шенборн недоуменно поглядел на него, потом повернулся к слугам и жестом велел им уйти.
– У вас прекрасный дворец, – сказал Толстой. – Но его содержание, а также расходы на жизнь… Все последнее время я наводил справки о вас, господин вице-канцлер.
– Обо мне? – испуганно переспросил фон Шенборн.
– Именно о вас. И недавно получил из Петербурга согласие царя Петра передать вам сто тысяч гульденов в знак особого расположения. А чтобы и далее поддерживать вашу благосклонность к России, мне предложено организовать вам ежегодную выплату пятидесяти тысяч гульденов.
Фон Шенборн задумался.
– Что именно я должен написать царевичу? – сказал он наконец.
Неаполь. 1717 г.
Гостиница «Три короля».
Царевич Алексей Петрович сидел спиной к окну, сгорбившись. Перед ним стояла наполовину пустая бутылка и серебряный стакан. Алексей молча смотрел, как Фрося переодевается с помощью девчонки.
– Пойдем со мной, Алешенька, в оперу, – сказала Фрося, понимая, что царевич откажет.
Он действительно мотнул головой и налил вина в стакан.
– Ну что ты здесь сидишь как сыч? Как приехали, ты вроде ободрился, а сейчас снова в тоску ударился.
– Не хочу, – коротко ответил Алексей и выпил.
Мысли его текли медленно и тяжело, как расплавленная бронза по желобу.
Те радужные и легкомысленные планы, которые он строил, сбегая от отца, казались теперь совершенной глупостью. Да, Италия была ласковой и теплой, смешливой и податливой, как девка, но кто он, Алексей Петрович, кто он для нее? Обычный проезжий, остановившийся в гостинице. Для них, для всех, для этих людей – кто он? Никто. Там, в России, Алексей Петрович был наследником, господином. Там он стоял на ступеньку ниже царя, но с перспективой шагнуть однажды на самый верх. И пусть «птенцы гнезда Петрова» пытались подмять его под себя, завладеть волей и разумом – разве не мог бы он после воцарения сбросить с себя любые путы, разорвать любые союзы, сломать любые ограды? Да и не стал ли он сам пешкой в чьей-то игре? С чего это Веселовскому было так заботиться о побеге наследника? Не потому ли, что сам собирался вернуться с ним в Россию в славе и почете? И только ли он один тайно подталкивал царевича к бегству?
Алексею Петровичу вдруг стало пронзительно жаль себя. Он снова выпил.
– Уйди, Фрося, – крикнул вдруг царевич. – Иди одеваться к себе! Оставь ты меня!
