Отец ремнем и уговорами заставил его закончить школу и зооветеринарный институт. Жакып иногда запивал, еще в молодости чудом спасся от тюрьмы за махинации с колхозным скотом. После суда все бросил: пас скот, охотился, а последние семь лет вообще бичевал. «Трудовую книжку выкинул — пошли они со своей пенсией. Нормальные старики до смерти работают…
Возьму десять баранов — вот тебе и пенсия… Как ты думаешь?» — спрашивал, настороженно улыбаясь беззубым ртом.
А Виктор удивлялся сам себе, что весной принял этого забитого старика за атамана браконьерской банды. Перед ним сидел пожилой обиженный жизнью батрак. К тому же не такой уж и старик — нерастраченная молодость души пробивалась сквозь морщины. Виктор напрямик спросил, сколько ему лет, и с удивлением узнал, что Жакыпу слегка за сорок. И вопрос, и скрытое удивление собеседника были тому знакомы. Посмеивался он, оправдываясь: суровая жизнь в горах, беспробудное пьянство внизу старят быстро.
— Как батраком стал? Хе-хе, целая история, — шамкал Жакып, обсасывая размоченный в чае черствый кусок лепешки. — Обманул китаец. Осенью приехали мы из Киргизии на охоту — и надо было встретить его. Он потерял двенадцать телок, плачет: «Ой, ага, помогите, век благодарен буду, весной коня подарю…» Десять коров мы быстро нашли. Мои охотники ушли за перевал перед снегом, а я остался с турпачником. Нашли весь его скот. Он и давай зазывать меня к себе. Я говорил ему, что свое уже отпас. А он: «Ой, ага, пасти не надо, только живите со мной и советы давайте. Охотьтесь на здоровье, разве иногда по хозяйству поможете…» Я говорю — сын у меня в армии служит, обещал русскому начальнику сурковую шапку за то, что тот его командиром отделения назначил… А он: «Куплю шапку, какой разговор, сам и отправлю». А когда перевалы снегом закрыло и деться мне некуда — он стал показывать, кто хозяин.
Жакып снова жалостливо замигал, опуская глаза. Виктор слушал его, кивал и не мог поверить, что тот говорит серьезно. Обещал… подарил… попросил — не вязались эти жалобы не только с образом старого браконьера, но и человека с высшим образованием.
Лицо Жакыпа, как у мягкой игрушки, сжималось в кулачок, брызги слюны и чая летели на стол. «Если бы я прожил десять лет в горах, неужели стал бы таким же?» — со страхом подумал Виктор. Нет, он не собирался задерживаться здесь на всю жизнь. Три, ну пять лет… Успеть до сорока сделать что-то, что можно вспоминать всю оставшуюся жизнь. Не попал в Афганистан, не выбился в известные художники, так хоть стать человеком, который долго жил среди природы в одиночку… И все! «Что ж, каждому свое!» — вздохнул он, еще раз искоса бросив взгляд на гостя.
Оказывается Симбай с женой и подпаском кружным путем на машине уехали на Иссык-Куль, оставив на Жакыпа скот. Уехали на неделю, а нет их уже месяц. Мука кончается, масла, круп давно нет, сапоги — рваные, а тут еще мясо никак добыть не удается.
— Есть у меня продукты, пользуйся, — сказал Виктор. — Хочешь, поживи здесь. Мне это даже выгодно — избушка будет под присмотром.
— Давай охотиться вместе, в один котел, — предложил Жакып. — Я на сурков весной очень рассчитываю. Десять штук в день добыть можно, а там перевал откроется, уйдем в Киргизию, отдохнем на Иссык-Куле.
У Виктора дрогнули губы, когда услышал про общий котел. Вспомнилась жизнь в колонии и вечные разборки, кто за чей счет живет.
Вскоре он оставил киргиза в своей избушке и впервые со спокойным сердцем ушел на ферму. Алексей встретил его радостно, накормил пшенной кашей на постном масле. Никого не ругая, всем довольный, он будто светился изнутри странным спокойным сиянием. Виктор вытащил из рюкзака кусок подсушенной на дыму костра дичины.
— Мяса не ем, пост, — сказал тот, ласково глядя на друга.
— Это как понимать? — рассмеялся Виктор. — У свиных дел мастера новый заскок? Когда мы с тобой жили в Башне, ты утверждал, что без мяса на высоте быстро ноги протянешь…
— Да уж, — с пониманием взглянул на него Алексей, — о чем только не трепались мы в молодости, в каких только источниках не искали правды!
Дурная судьба досталась нашему поколению — к сорока годам заново открываем истины, которые дедам были даны с пеленок, готовенькими, без наших сомнений, страданий и ошибок. Мы заблудились, но наши души старше нас на тысячи лет: им плохо оттого, что нам не по себе — ищем чегото, что-то изобретаем, блуждаем впотьмах, а душа реагирует как семафор: «да — нет». Нам ведь эдак и жизни бы не хватило, чтобы перебрать возможные варианты…
— Ну и? — насмешливо кивнул ему Виктор. — Сахар-то гостю можешь предложить?
Алексей молча придвинул сахарницу, кивнул на транзисторный приемник:
— Брехунок заходится от лая. Все грехи этого века на коммуняк валит, а все, что до них было плохо, — на русских.
— Что ж, коммунисты того заслужили, да и аристократия наша была не лучше: что родственники царей, что родня Ленина, потомки Сталина, Брежнева — все за бугром… Отцы отработали, как агенты, дети вернулись к хозяевам… Все люди сволочи, а мир — дерьмо! То ли дело волки и медведи…
