— Ну вот! — с удовлетворением проговорил Никодимыч, закладывая снедь в пустой холодильник моего остывшего жилища. — Иди умойся — сам подсуечусь.
Через полчаса, смыв дорожную пыль, я с аппетитом уплетал внушительную яичницу, запивая ее сырым молоком. Шеф поддерживал пиршество, проявляя гораздо меньше рвения — оно и понятно.
Насытившись, мы развалились в мягких креслах, наслаждаясь покоем и болгарским бренди.
— Как поживаете?
— Хреново!
На светский вопрос шеф дал отнюдь не светский ответ.
— Что так?
— В подвешенном состоянии: никак опору не нащупаем.
— Обопритесь на меня.
— В смысле?!
— Есть кое-какие соображения.
Я изложил Никодимычу последнюю часть архангельской эпопеи, о которой он, по понятным причинам, не мог знать от Сысоева и Гели.
Шеф внимательно выслушал, сцепил руки на тощем животе и задумчиво сказал:
— Стало быть, ты настаиваешь на такой, схеме: Степанов вышел из тюрьмы, озабоченный желанием поквитаться с Хохловой…
— Не совсем точно, — перебил я. — Его просто потянуло в родные края — своего рода ностальгия после двенадцати лет заключения. Возможно, надеялся заодно встретить Ольгу, бросившую его. Именно свидание с бывшей сожительницей послужило толчком к остальному…
— Он увидел опустившуюся бабу — куда девалась былая красота? — и завелся. К тому же Ольга подогрела сообщением про брошенного ребенка — сболтнула спьяну. Что в итоге? Собственная исковерканная жизнь, сирота-сын… И это на фоне благополучной судьбы Ларисы.
— Вольно или невольно к подобному выводу могла подтолкнуть и сама Масленникова, — уточнил я. — Но мысль развязать вендетту окончательно сформировалась в мозгу Алика позже, иначе он бы тут же «наехал» на Слепцова и Замятина. Сперва полетел искать мальчика — решил обойти детские дома Архангельска и окрестностей, зная возраст и день рождения ребенка. И с первой попытки попал в цель!
— Почему сразу не сманил? — усомнился шеф.
— Одинокий парнишка, помешанный на кинжалах, явился той последней каплей кислоты, которая проела тонкую перегородку между разумом и ненавистью к окружающему миру — всепоглощающей, животной… И ненависть сконцентрировалась на образе Ларисы. Федин говорил о невменяемости Степанова в момент расправы над Хохловой — я солидарен с ним в этой оценке.
— После побега Алик отсиделся несколько месяцев в каком-то убежище, а когда переполох утих, вылез, забрал сына и махнул в тундру, так?
— Да, — согласился я. — И пристрастие к луку возникло под влиянием сына, а не наоборот, как мы считали… Потеряв отца, мальчик вернулся в детский дом — ему некуда было деваться. И теперь целью уже и его жизни стала месть.
— Если парня призвали в армию весной девяностого, то демобилизовался он в девяносто втором. Чем занимался оставшиеся два года?
— Жил где-то поблизости.
— Где?! — Никодимыч даже подскочил в кресле и уставился на меня.
— Возможно, и непосредственно в городе, — ответил я подчеркнуто спокойно, гордясь втайне произведенным эффектом. — Зарабатывал на жизнь и готовился… Смаковал каждый прожитый в этом состоянии день: изучал обстановку, окружение будущих жертв… По иным законам парень уже не мог существовать — без образа врага, которого обязан покарать справедливый разбойник. И Таня, и Федин, и я сам — в определенной мере, конечно, — жертвы второстепенного плана в завязавшейся партии.
— И как же ты до такого додумался? — поинтересовался шеф, вновь расслабившись. Он налил полную стопку и смакуя выпил.
— Времени для раздумий в поезде предостаточно…
— Хорошо… — сдался Никодимыч. — Допустим… И ты предлагаешь выманить убийцу на Перевертышева?
— Да!
Шеф искоса взглянул на меня и скептически заметил:
— Милиция перетряхнула все и не нашла никаких следов Романа!
— Не там искали!
— А где же следовало?
— Мы сейчас кое-что проверим, — уклонился я от прямого ответа. — Гелиному отцу лучше?
— Лучше. Дома долечивается. Если тебе нужна она — звони в контору.
Я подошел к телефону и набрал номер.
— Привет, солнышко!
— Ба-а, какие люди! Жив-здоров-весел?
— Грустен… Ужасно соскучился по тебе, милая!
— Не ври!
— Готов повторить под присягой!
— Болтун. Откуда звонишь?
— От себя — совещаемся здесь с шефом.
— Меня, значит, в сторону?!
— Как не стыдно, дорогая! Потому и беспокою, что не справляемся.
— Правда? — заинтересовалась она. — Чем могу?
— Снимочки Алинки в левой тумбочке моего стола…
— И ты посмел?!
— Погоди, — оборвал я намечающийся поток возмущений. — Когда мы их смотрели дома у Романа, ты обратила внимание на прическу, помнишь?
— Да…
— Взгляни еще разок, пожалуйста.
Настойчивость убедила Гелю в отсутствии подвоха.
После трехминутной тишины она сказала:
— Правильно… Так Алина стриглась прежде — в самом начале занятий у меня в студии.
— До знакомства с Замятиным, верно?
— Получается так…
— Теперь соображаешь?
— Да-а… — растерянно протянула Геля.
— Будь на месте! — распорядился я и повесил трубку.
Никодимыч оживился, потирая руки.
— Молодец! — похвалил он.
— Рано или поздно количество фактов всегда перерастает в качество — закон!
— Адрес знаешь?
— Естественно! Запоминать телефоны и адреса хорошеньких девушек — мое хобби!
Нам открыла сама Алина.
