— Ну что? — коротко спросил я по телефону, не потрудившись назваться: мы с Сысоевым могли опознать голоса друг друга по первому «Да?».
— В молоко! — ответил майор. — Самый натуральный псих! Состоит на учете в диспансере.
— Социально опасный?
— Какое там! Тихий придурок, страдающий комплексом неполноценности к женскому полу. Таскается за понравившимися бабенками, подгадывает момент, чтобы остаться с ними наедине и представиться.
— Что сделать?!
— Здрасьте, я, мол, Вася! — засмеялся Сысоев. — Потом разворачивается и довольный уходит.
— И никогда не прибегает к насилию?
— Никогда.
— Но он же пытался ворваться к Татьяне!
— Нет, уважаемый, не ворваться, а не дать двери закрыться, чтобы успеть произнести магическую фразу!
— Скажи, Митрич, парень получал… — я покосился на внимательно слушающую Таню, — э… удовлетворение?
— Ага!
— Бедненький…
— Замнем. — предложил майор. — Инцидент исчерпан.
— Другие новости?
— Работаем…
Ответ уклончивый: то ли темнит, то ли результаты нулевые.
— А у вас? — вкрадчиво спросил Сысоев.
— Ан-налогично! — повторил я второй раз за сегодня выражение персонажа знаменитого мультика, где «следствие ведут Колобки».
— Плохо, — недовольно буркнул майор и разъединился.
— Хорошо все то, что хорошо кончается, — с грустью проговорила Таня, провожая меня до крыльца.
— Ты сегодня торгуешь? Проводить домой?
— Не надо… За мной придут…
— Ах да…
— Спасибо! — девушка привстала на цыпочки и мазнула губами по моей щеке.
Затем повернулась и с достоинством удалилась исполнять долг перед подрастающим поколением.
Молодчина! Ни «прощай» дрожащим голосом, ни «до свидания» с затаенной в глазах надеждой… Золотая женщина!
Но сердце все-таки уколола иголочка уязвленного мужского самолюбия.
Самое скверное: не догадался узнать у Пруста приметы. Вот и приходилось нырять в подъезд вслед за каждым субъектом в брюках. В промежутках между этим маялся вынужденным бездельем под сенью раскидистой липы в центре двора — жара сохранялась, несмотря на опустившийся на город вечер.
Дверь открылась на тринадцатом юбилейном нажатии кнопки звонка.
Роман был крупен, плешив и хмур.
— Кого надо? — недружелюбно спросил он, дыхнув свежим водочным перегаром.
Объяснение не удовлетворило — за порог он меня пускать не собирался.
— Удобнее будет беседовать с милицией? — «нажал» я.
— О чем?.. К тому же вчера вызывали…
— О том, почему Слепцов хотел нанять частного детектива.
Перевертышев с минуту поколебался и молча отступил, освобождая проход.
В комнате хозяин тяжело опустился в потертое кожаное кресло и указал мне на стул у стены.
— На кого ты работаешь?
— На жену Слепцова. Ты дружил с мужем — сам Бог велит помочь!
Перевертышев криво ухмыльнулся.
— С подходцем! Недаром Жора тебя так нахваливал.
— Мерси на добром слове, но давай по существу.
— По существу, говоришь… Только пойду умоюсь.
Роман выгонял хмель холодной водой, а я тем временем осматривался.
Однокомнатное холостяцкое жилье, вполне чистое и местами ухоженное. Стандартная стенка, люстра, какие выпускают на местном заводе. Новый ломкий палас на полу.
Индивидуальность квартире придавали фотографии, в изобилии развешанные на стенах, расставленные на книжных полках и даже на телевизоре. Ощущались вкус и мастерство художника, одинаково славно делающего и портреты, и пейзажи. Отдельный и значительный раздел выставки составляли фотоработы с обнаженной натурой. Исключительно черно-белые, они казались цветными за счет потрясающей игры полутонов и отличались какой-то таинственной эротичностью. Особенно привлекала внимание одна: буйство раздуваемых ветром языков черного шелка, в котором угадывалось очертание нагой женской фигуры — совершенной формы ножка освободилась из плена темных сил и звала зрителя поспешить на помощь узнице, спасти и остальную прекрасную плоть…
— Нравится? — раздалось за спиной.
— Да.
Короткий искренний ответ вместо дилетантских хвалебных разглагольствований пришелся по душе Роману. На его не лишенном приятности лице мелькнули гордость и удовлетворение.
— Ты не глуп, если выбрал эту! Кофе хочешь?
Мы переместились на кухню, где Перевертышев занялся кофеваркой.
— Ты часто общался с Валерой после смерти Замятина?
— В те дни, что занимались похоронами, — Иваныч тоже помогал. И еще пару раз до… его…
— Как Слепцов воспринял убийство друга?
— Известно, как…
— Жене Слепцов говорил, что Замятин пал жертвой маньяка. Но, с учетом желания прибегнуть к услугам детектива, не все так просто.
Я умолк, ожидая ответного хода.
— Валера взял с меня клятву никому ничего не говорить…
Рома протянул чашку, но я резко отвел его руку, расплескивая кофе, и четко произнес:
— Ты уверен, что смерть Слепцова — последняя?
Естественно, это был элементарный блеф, основанный на каких-то подсознательных ассоциациях. Но удар попал в точку: Перевертышев побледнел, его большое тело била дрожь.
— К-кого т-ты им-меешь… в… в… в виду?
— Тебя! — уточнил я в прежнем контексте.
Он осел на табурет, едва не промахнувшись мимо.
— Не бери греха на душу, Рома!
— Хорошо… — с трудом пролепетали толстые губы…
