Выглянул. Прибольничный парк, как и положено белой ночью, был тих и пустынен. А в палате, на полу среди осколков, валялся камень, пробивший окно. Чуть в стороне белела смятая бумажка, в которую, судя по всему, метатель завернул булыжник.
«Поиграем?» — предлагал таинственный стрелок.
Кривые печатные буквы…
Но такой ли уж он таинственный — северный Робин Гуд?
— Бросали от клумбы с анютиными глазками, — сказал Сысоев. — Следы обуви есть, но… — Он щелкнул пальцами: ясно, что глухой номер, — идентификации не подлежат.
К приезду майора в палате навели порядок, в окно вставили стекла — красота!
Вообще говоря, остаток ночи мы с Фединым провели бурно: давали показания примчавшейся оперативной группе, переезжали временно в другую палату, общались с переполошенной дежурной сестрой, которой пришлось успокаивать и себя, и остальных больных в отделении. К девяти часам нас вернули в «исходное состояние».
Но уснуть так и не смогли: Николай Адольфович получил одежду и в сопровождении родственников отбыл на похороны, а ко мне прикатил Сысоев вместе с рыжим Геной Левиным — местным светилом уголовного розыска.
— Собственно, не это главное, — успокоил Гена, имея в виду следы. — Ты как насчет передвижения?
Провокационный вопрос.
— До клозета — запросто, дальше — не уверен.
— Мы вычислили бывшего начальника заготконторы в поселке, куда Роберт и другие охотники сдавали добычу — надо бы поговорить, — пояснил рыжий.
Заманчивая перспектива. И чего это они меня хотят взять в долю?
Митрич угадал ход мысли, перемигнулся с Левиным и вкрадчиво заметил:
— Понимаешь, Костя, Рубинштейн в некотором роде не любит милицию…
— Сидел? — сообразил я.
— ОБХСС его повязал. Вышел в девяносто первом. Официально он вряд ли захочет вспомнить что-нибудь путное.
— А ты — лицо нейтральное, — поддакнул Гена.
— Подошлите агента — какие проблемы?
Проблемы, очевидно, имелись, потому что сыщики опять переглянулись.
— Он крайне осторожен, — промямлил Левин. — Требуется специальная подготовка.
— Ага! И тут выхожу я в ослепительно белом костюме, сую ему в нос лицензию и с ходу заполучаю офигенную информацию!
— Вроде того, — развеселился Сысоев. — Не в костюме, а в полосатой пижаме!
— Несчастный в психушке?
Оба заливисто заржали.
— В травматологии… в больнице пароходства… Ногу сломал, — сказал отсмеявшийся рыжий. — Сложный перелом — госпитализирован.
Теперь понятно. Всегда готовый послужить во имя высокой идеи, я деловито уточнил:
— Легенду накропали?
Они, дополняя друг друга, обрисовали суть в общих чертах.
— Остальное — на твое усмотрение, — разрешил Левин.
Переезд обставили в лучших традициях шпионских фильмов: «скорая» к служебному выходу, молчаливые санитары с носилками на колесиках… Жаль, что не предусмотрели капельницу и прибор для искусственного дыхания!
— А Федин? — поинтересовался я, удобно полеживая в салоне рафика. Сопровождающие устроились менее комфортно, скрючившись на боковых сидениях.
— Не беспокойся, — заверил Сысоев.
— И отработайте тему: Перевертышев — газета — порнография.
— Спасибо за напоминание, — поджал толстые губы Гена.
Он обиделся и молчал всю оставшуюся дорогу. Митрич не открывал рта из профессиональной солидарности.
Формальности разрешились быстро, и я очутился на престижной койке у окна в палате на троих. По комфорту, вернее, по отсутствию такового, бокс ничем не отличался от предыдущего: тумбочки, застиранное белье, умывальник с капающим краном, вафельные полуполотенца.
Кроме Льва Рувимовича с подвешенной ногой, здесь восстанавливался работяга-алкоголик с редкой фамилией — Иванов, выпавший по пьянке с третьего этажа из окна собственной квартиры. Будь он трезвым — сломал бы шею, а так последствия ограничились сотрясением головного мозга и переломом мизинца на левой руке. У нас парня выперли бы на следующий день — лечись, дорогой, дома! Но на Севере, как я уже отмечал, люди заботливые и чуткие…
Мы отдыхали после обеда. Решающее сближение с объектом интереса состоялось в процессе употребления холодных и липких макарон по-флотски, которые мы со Львом Рувимовичем принимали в постелях, от всего сердца ругая кухню последними словами.
Ничто не объединяет людей сильнее, чем общий враг.
— Спит… — Рубинштейн поставил пустую тарелку на тумбочку и скосил маслянистые живые глаза на соседа слева. — Все время спит. Поест и снова спит!
— Каждому свое…
— Нет, вы подумайте, — не унимался бывший заготовитель. — Вторые сутки жрет и спит!
— В туалет ходит?
Рубинштейн удивленно посмотрел на меня и уточнил:
— Тогда: жрет, спит и… ходит! Во жизнь!
Кипучая натура Льва Рувимовича не иссякла к седьмому десятку годков, прожитых на грешной земле, и в условиях ограничения в передвижении и недостатка общения требовала выхода.
— Я не сионист — ни Боже мой! Но чтобы еврей вел такой образ жизни — никогда!
— Не все же русские лентяи.
— Я разве говорю? Эх, молодой человек, Рубинштейн — старый конь: многое видел, многое знает, многое помнит… Четверть века в тундре!
— Удивительно… Как вас сюда занесло?
