– А вообще-то, может, твои езиды и правы, – сказал он, протягивая Джарус чай. – Может, так оно честней. Все равно в дьявола на самом деле народ больше верит, чем в рай. А может, от него и вообще больше пользы в жизни, а? Меня, например, давно пора молнией изжарить к едрене-фене, а что получается? Раз заказал разговор с Москвой, дают связь, и вдруг слышу, – Мисюсь дверь ключом открывает. И в телефоне тут же загудело, заскребло и отключилось – как по заказу. В другой раз пишу письмо, – Мисюсь входит: что, мол, такое пишешь? Я прямо примерз к месту. И тут на кухне что-то ка-ак зашипит, она и побежала туда. Ну не дьявол ли?
Во время этой тирады, произнесенной исключительно по-русски, Джарус сидела все так же, вполоборота, увлеченная курицей, но Андрей непостижимым образом ощущал, что езидка внимательно слушает его тарабарщину. Поглядывая на ее двигающуюся щеку, опущенные ресницы и смуглую шею, Замурцев налил себе еще коньяку и выпил.
– А в общем, древние легенды эти – о богах и чертях – мудрая штука. Не дураки их придумали, это точно. Они что-то вроде оправдания для нашего хилого разума. Люблю легенды красивые и страшные… А сейчас кто-нибудь продумает, как прилетели о-очень маленькие пришельцы и стали жить в людях, наподобие глистов, – и публика в восторге: о-о! какая фантазия!..
В последние слова коньяк добавил столько драматической страсти, что Джарус перестала жевать, и он поймал пущенный исподтишка вопросительный взгляд.
«Черт! Не подумала бы она, что я ей в любви объясняюсь!»
– Слушай, Джарус, – перешел он на арабский, – может, тебе эта дорога не нравится? Может, ты не хочешь со мной дальше ехать? Туда (он показал – туда, куда безнадежно оседавшее солнце тянуло тени, как шнуры).
– Бали. [29]
– Ладно. Ты ешь, ешь.
– Спасибо. Я поела.
– Чаю еще выпей.
– Спасибо. Сыта.
– Возьми тогда салфетку.
Прежде, чем взять бумажный лоскут, она вдруг дотронулась худыми пальцами, похожими на птичью лапу, до Андреевой руки.
– Гявур…
Это было так ново для ее поведения после часа молчаливого глазения в стекло и упорно витающего где-то рядом призрака неуловимого папаши, что Андрей опять съехал на русский:
– Ну да, гяур я для тебя, понятное дело. – Он не знал, что по-курдски «гявур» значит «светлый», по-арабски же это звучало, как «человек чужой веры», «неверный». Поэтому он добавил:
– Это еще неизвестно, кто больше гяур: я или ты со своим дьяволом-павлином.
Так он сказал ей в шутку (конечно, по-русски), но за ровными звуками этих слов уже корчился немой крик: «Эх, Джарус, Джарус! Что ты наделала, Джарус! Твое прохладное прикосновение, твои золотистые глаза, Джарус, опять напомнили все. И что ужаснее всего, Джарус, – это самое все, чем дальше отъезжаешь от него, тем больше оно становится и тем тяжелее наваливается, когда нагоняет. Да, Джарус, когда оно нагоняет, оно может закрыть все небо. В нем уже не только крик улетевшей птицы, но и мучительно тихий голос Вероники, и даже неуклюжая Юлькина походка. И непонятно, как со всем этим быть, куда запихнуть.
Нет, понятно. Нет-нет, конечно, понятно: скорее вперед. Спасение всегда в движении, всегда впереди, всегда за горизонтом. Помчаться дальше по плоской степи, где холмы, будто сизые нарывы. Помчаться, обгоняя чадящие автобусы и рыдваны времен Элвиса Пресли, сверкающие никелированными клыками и из-за этого так похожие на оскалившихся барбосов. И вот уже снова бормочет мотор, телу комфортно от коньяка, а мыслям комфортно от залитого закатом простора, а может, и от коньяка тоже. И не сказанные еще слова так и катаются уже в голове, как детские стеклянные шарики, играя каждый своим цветом».
– Так вот, о чем я? О Мисюсь… о Веронике то есть. То есть не о ней, а вообще, в целом… Надо же понимать, верно? Если тебе хочется, чтобы муж твой был такой вот и такой… надо самой его сделать. Например, хочешь, чтобы он был сильный, надежный… Шварценеггер, и все такое прочее? Ну и сделай вид, будто ты его побаиваешься. «Да, дорогой. Конечно, дорогой»… А если выпил три лишних рюмки и лезет целоваться, не надо говорить: «Может, ты сходишь в душ, запах от тебя какой-то козлиный», – а то и получится козел… А наутро что тебе стоит сказать: «Вчера ты так накинулся на меня, что я даже испугалась». Ну что стоит сказать, а? Ну почему я могу себя убедить, что она самая умная и чертовски красивая, а она не может сказать хотя бы разок: «Как ты меня напугал!..» Ты-то хоть понимаешь, что такое любовь? Любовь – это труд. Верно?
Молчание. Гуд мотора. Свист воздушной пустыни над плоской землей, томительный, как какой-то там каприз Паганини.
