Город просыпался. Поливальные машины умывали его утренние улицы-площади-деревья-клумбы. Звенели на поворотах первые трамваи. Тренькала мелочь в карманах торопливых прохожих. Трещали будильники в домах. Дворники шаркали метлами по сухому асфальту дворов. Нервничало радио последними известиями. Хлопали входные двери подъездов. Заревели мусороуборочные машины. Лаяли собаки. Гремела посуда на кухнях. Начинался новый день. День обещал быть жарким.
Женщина смотрела на чистый потолок; глубоко вздохнув, сбросила одеяло; энергично зашлепала по паркету.
— Пора! Пора! Рога трубят!.. Эй, подъем! Опоздает кто-то на вокзал! Лю-ю-ю-юди! — Прислушалась к тишине. — Ну, уж нет! Я в отпуске! — Решительно пошла по коридору. — Убирайтесь к бабушке! Бабушка ждет… — Открыла дверь детской. — Кому я говорю! Ростик, подъем! — Сын брыкнулся, головой зарываясь в подушку. — Слава, славненький мой, сладенький мой. — Присела перед сыном, хотела поцеловать в лоб.
— Ну, ма! — отбивался мальчик. — А папа уже?
— Уже-уже! — Пошла прочь. — Муж! Уж! Пора! — Открыла дверь кабинета. — Эй, соня! Пора!
Муж просыпался на диване, шуршал газетами.
— Рога трубят?… А почему?…
— Александр, издеваешься? — Жена плюхнулась в кресло. — Через полтора часа поезд. Мы уже опаздываем… Вы опаздываете…
— Куда?
— Куда? К бабушке! — громко сказала женщина. — В деревню. Забыл?
— Маша, я ничего не забываю… Кстати, где мои очки? — Беспомощно шарил рукой по дивану.
— На полу очки, — сказала Маша. — Опять с петухами?…
— Все, бегу-бегу. — Зашлепал по газетам. — А что ребенок?
— Берет пример с тебя…
— Ростик! — Муж убегал. — Я уже готов… к бабушке…
Маша поднялась из кресла, вышла на балкон. Нашла пачку сигарет, спички. Закурила. Смотрела на городской парк. Он лежал там, за рекой, внизу. В темных деревьях стояло огромное решетчатое Чертово колесо. Оно было недвижно, и недвижны были его чугунные люльки-лодки.
Тяжелый гул и горький смог плыли над Садовым кольцом. Механизированный поток разрушал город, травил выхлопными газами прохожих. Начинающийся день жарким солнцем наступал на тени домов. Среди машин суетилось такси. В нем сидела семья: муж, жена и дочь. Муж, поглядывая на часы, успокаивал себя и жену:
— Успеем, еще пятнадцать минут!.. Ааа, черт, куда ты?… На таран!.. А потом их склеивай…
— Каскадеры, — морщился таксист.
— Вот-вот, а потом вопят: ой, доктор, умираю! — Оглянулся на заднее сиденье. — Успеваем-успеваем… на море… песочек… белый пароход… Александра и Ася на белом пароходе…
— Павел, — укоризненно проговорила жена. — Ты, как всегда, последний… на отдых…
Дочь лет двенадцати смотрела на пыльные витрины магазинов, на хвосты очередей, на бесконечные киоски. Павел развел руками.
— Родные, кто-то же должен!.. Со скальпелем наперевес…
Таксист спросил:
— Куда? К дальним?
— Да-да. — Вырвал портмоне из кармана пиджака. — Отлично! Мы еще по пломбиру…
— Я не хочу вашего пломбира, — вызывающе сказала дочь.
— Ася, — вздохнула мать. — В следующий раз папа обязательно…
— Дочь, клянусь… Будут тебе ласты… будет и свисток!
Такси притормозило. Игольный шпиль вокзала вонзался в безоблачное, бесконечно синее, как море…
На шумном, грязном перроне стоял Павел, смотрел в открытое купе, улыбался.
— Вы там, девочки, осторожнее! Ася! Не заплывай, там акулы. — Щелкнул зубами. Взглянул на привокзальные часы-луковицы. — Минута! Все хорошо будет…
Дочь вызывающе читала книжку. Жена махнула рукой.
— Ладно, Паша, иди. Я позвоню… как устроимся… Ты здесь сам аккуратнее…
— Ага! Счастливого пути! Завидую вам. — Уходил, пятясь, вдоль вагона.
Громко лязгнули вагонные буфера. Вагон качнулся. Пробивая толпу пассажиров, в панике бежали Маша, ее муж Александр и их сын Слава-Ростик.
— Стойте! — кричала женщина. — Какой это вагон?… Черт! Куда он!..
— Двенадцатый, — ответил Павел.
— Сюда-сюда, — ухватилась за поручень Маша. — Стойте, я вам говорю!.. Саша, Слава! Сюда!
И, словно от ее крика, состав, дернувшись, остановился. Муж тащил два чемодана. Сын бежал рядом. Павел ухватил один из чемоданов.
