– Дай… прикурить. – Она подошла ко мне вплотную, и я, человек подготовленный и опытный боец, не поморщившись, проглотила чудовищную дозу крепчайшего перегара.
Затянувшись несколько раз, зажимая пальцем место слома на сигарете, она подняла на меня мутные – точь-в-точь вода в бассейне – глаза:
– Че-то я… тебя не помню…
– Ну как же это? – обиделась я. – Вчера с тобой на брудершафт пили-пили, а теперь не помнишь.
Девица надолго задумалась.
– В натуре, пили? – произнесла она наконец. – А я… – тут голос у нее сорвался. – Черт! Ни хрена не помню… Телек со второго этажа выкинули – помню, на крыше голыми танцевали – тоже помню. В бассейне… это… – помню, – она прокашлялась, еще несколько раз затянулась и виновато посмотрела на меня.
– Ну ладно, – добродушно махнула я рукой, – потом вспомнишь, ничего страшного.
– Ага… – она тяжело вздохнула, присела на край бассейна и, покачиваясь, смотрела в воду.
– А я вот проснулась, – начала я, – похмелилась уже. Хожу теперь Генриха ищу. Куда подевался? Не видела Генриха?
– А? – Девица зачерпнула воды в горсть и брызнула себе на лицо. – Генриха-то? Да он под вишнями лежит. – Она показала рукой. – Че-то плохо ему…
– Понятно, – обрадовалась я, – пойду в чувство приводить.
Девица попыталась ухмыльнуться и чуть не упала в воду – так ей было нехорошо.
– А как тебя зовут-то? – крикнула она мне вслед. – Может, вспомню.
– Манька-Облигация, – обернувшись, ответила я.
Девица отреагировала почти мгновенно:
– Вспомнила! Манька-Облигация! Че-то я про тебя слышала…
Да неужели? Ну и хорошо, что слышала.
Да, все так, как я предполагала, – утро седое, утро туманное. Надо понимать, боеспособность карасевской и генриховской охраны на нуле.
А-атлично!
Я пошла в направлении, указанном мне похмельной девицей, и очень скоро заметила бело-волосатую студенистую массу. Я подошла поближе. Масса оказалась прилегшим под деревом Генрихом, которому было «че-то плохо».
А он мало изменился, потолстел только еще – ну и туша.
Ну чего, надо человека в чувство привести, как обещала. Я пихнула ногой вяло колыхнувшееся брюхо:
– Генрих! Ге-енрих, душка, вставай!
Брюхо ухнуло, буркнуло и утробно послало меня, куда подальше; невозможно было поверить, что звуки этой речи созданы голосовыми связками.
– Ге-енрих! Соберись.
– Отвали… в… чтобы не было… на хрен…
Не узнал, значит.
Я наклонилась над ним и похлопала по щекам. Основательно так похлопала, с чувством. Веки Генриха поползли вверх, тяжело, как перегруженный лифт. Я заглянула в бессмысленные его глаза и выжидательно улыбнулась.
Генрих с минуту сосредоточенно изучал мое лицо, потом снова слепил веки. Никак то есть не отреагировал.
Я обескураженно поднялась. Ничего себе, всего ожидала – вспышки ярости, презрения, ненависти, страха… А тут – вообще ничего. Никаких эмоций.
Может, он не узнал меня?
Да нет. Это до каких же синих чертей напиться надо, чтобы не узнать человека, смерти которого желаешь… до смерти?
Честно говоря, я растерялась. Генрих не притворялся, уж я-то его знала отлично, не такой он человек.
Так!
Я еще раз с остервенением пнула бесчувственного Генриха. Он глухо застонал и сел. Покачнулся, оперся на руки и утвердился на заднице. Я присела на корточки и уставилась ему в глаза, и лицо свое подставила к его лицу.
– Ну? Узнаешь меня?
Генрих поморгал, душераздирающе зевнул. И вдруг замер, вытянув ко мне шею.
– Же… Евгения Ивановна? – спустя минуту хрипло спросил он.
– Максимовна, – поправила я.
– А?
– Евгения Максимовна я, – подняла я голос. – Ну что, Генрих, сразу колоться будем? Или желаем помучиться?
– А чего я сделал-то? – возмущенно захрипел Генрих. Он немного подумал и на всякий случай опасливо от меня отодвинулся. – Я Селиверстова больше не трогаю. Вообще не видел его!
– Давай вместе подумаем, что ты натворил, – предложила я, присаживаясь рядом на травку. – Думай, Генрих, если дорожишь… здоровьем.
Генрих послушно наморщился. Из его приоткрытых губ на расползшийся живот свесилась струйка прозрачной слюны. Прошло минуты три.
– Да чего ты привязалась-то?! – похоже, что искренне воскликнул, наконец, Генрих. – Я тебя не трогаю, и ты меня не трогай! – Он оглянулся по сторонам – а не было по сторонам никого.
Не врет. Точно знаю. Я психологии все-таки обучалась.
Хотя на таких примитивных личностей, как Генрих Юсин, никакой психологии не надо – у них, как говорится, на лбу все написано.
– Ладно, – я поднялась на ноги, Генрих с заметным облегчением вздохнул, – допустим, верю. Но смотри… Если узнаю…
– Да чего узнаю-то? – завопил Генрих, очевидно, в надежде, что кто-нибудь придет его спасать. – Чего ты все?.. Я ж не трогаю тебя!
Надо действительно уходить. А то, правда, прибегут на генриховские крики бритоголовые какие-нибудь, драка, то се. Да и проблем потом не оберешься – все-таки группировка Генриха одна из самых влиятельных в городе.
– Ну хорошо, – развела я руками, – это я так просто зашла. Навестить. Не видела тебя давно. Все. Нет так нет. На нет и суда нет. Ухожу.
Генрих злобно что-то пробурчал, а я вспомнила:
– Слушай, Генришок, а твой Петя-Череп далеко? Я бы с ним еще повидалась, а?
