Солнце скрылось за желтыми кронами орешника на дальнем берегу реки. Пахнуло дымом, впереди мелькнул огонек, а вскоре из сгустившихся теней выступили очертания умета: частокол на просевшем валу, двускатная крыша над ним, крытая свежей соломой, высокие ворота, на которых и мерцал фонарь, зажженный специально для припозднившихся путников. Забрехала, учуяв чужака, собака.
Минуту спустя Наум уже въезжал в просторный, заставленный остовами телег двор. Рыжий мальчишка лет двенадцати, впустивший его, не говоря ни слова, взял лошадь под уздцы и, едва всадник спрыгнул, повел измученного скакуна в стойло, где под навесом из еловых ветвей уже ждало ароматное сено и блестела в ведре вода.
– Надо же. Никак сам Жила пожаловал, – раздался сбоку резкий, скрипучий голос. – Давненько не видались.
Наум повернулся, криво усмехаясь. Владелец умета, грузный, плечистый здоровяк с бородой столь же рыжей, как волосы его сына, и наголо бритой головой, стоял на крыльце большого, сложенного из вековых бревен дома, держа в руке горящую лучину.
– Давненько, – согласился Наум. – Некогда было.
– Дело ясное, – сказал уметчик, которого много лет назад звали Фомой Ондреевым, а теперь наверняка как-то иначе. – У каждого свои заботы. Ну, заходи, обогрейся. О коняге не думай, Фролка займется.
Гость последовал за хозяином внутрь, стягивая через голову берендейку. Едва дверь за ними захлопнулась, спросил шепотом:
– Все собрались?
– Нет пока, – сказал уметчик. – Кое-кого недосчитываемся.
– Вот ведь сучьи дети! Может, встретить? Вон темень какая.
– Ничего, доберутся. Самые важные уже здесь.
Они вошли в горницу, грязную и темную, но полную душного тепла. В печке потрескивали березовые поленья, отсветы пламени прыгали по комнате, играя в салочки с чернотой теней. За столом сидел человек с длинной седой бородой, которого Наум узнал мгновенно, несмотря на полумрак и усталость.
– Горь! – не смог он сдержать радости. – Чортов лис! И здесь раньше меня успел!
Старый казак, ощерив кривые зубы, поднялся ему навстречу. Они обнялись.
– В тебе ни на соломину не сомневался, – сказал Горь, чье лицо носило те же отметины, что и у Наума. – Как на духу, вот только-только говорил Фоме, мол, Жилу ждем обязательно, Жила не подведет. И нате вам – приехал! Надо было биться об заклад.
– Небось на чарку вина? – проскрипел с довольной усмешкой уметчик. – Да ежели б ты ошибся, как отдавать стал?
– Отработал бы, – проворчал Горь. – Не закипай.
– Ее бы отдал в услужение? – спросил хозяин вполголоса, и только тут до Наума дошло, что в горнице кроме них есть еще кое-кто. Девушка сидела у окна, забравшись с ногами на лавку, и смотрела, не отрываясь, сквозь прозрачную слюду на ночь, набухающую снаружи. Ей было не больше пятнадцати лет, но волосы, не стриженные, видимо, с рождения, спадали густыми прядями до самого пола. В полутьме они казались смоляными. Кроме волос, ничто не прикрывало стройного молодого тела и у Наума пересохло во рту от одного взгляда на бледную кожу ее бедер.
– Кого ты видишь? – прошептал Фома на ухо.
– Девку, – ответил так же шепотом Наум, не успев подивиться вопросу. – Нагую совсем.
– А мне старуха чудится. Толстая, обвисшая вся, почти лысая.
Тут Наум наконец понял, кто перед ним. Горная ведьма. Воскресительница мертвых. Ключевой элемент их плана – тот самый, о котором Горь поведал ему, еще когда они впервые задумали это сборище, встретившись в еретическом скиту в верховьях Младшего Ягака. По словам старика, он спас ей жизнь, а ведьма в награду пообещала вернуть с того света любого, кто был ему дорог. Горь не вдавался в подробности, а Наум не любопытничал – старику он верил как себе. Но сейчас удержаться от вопроса не смог, с трудом оторвал взгляд от девушки, повернулся к товарищу:
– А ты, Горюшка, кого в ней видишь?
– Мать, – вымолвил коротко старик, не поднимая глаз от столешницы.
Наум опешил от такого ответа, не нашелся, что сказать. Несмотря на жару, побежали по спине и плечам мурашки. Хозяин тоже потупился – его, пустившего горную жуть к своему очагу, наверняка одолевали дурные мысли и предчувствия, – но тут же встрепенулся и, хлопнув по лавке широченной ладонью, крикнул делано веселым голосом:
– Авдотья! Сколько можно?! Уважь гостей, неси харчи!
В соседней комнатке, отделенной от горницы цветастой занавеской, что-то зашуршало, завозилось, вздохнуло, и спустя минуту оттуда появилась дородная женщина в выцветшем сарафане, с красным одутловатым лицом. Опасливо, почти по-лошадиному, косясь на ведьму, она бочком прошла к столу и поставила перед казаками поднос со снедью. Ничего особенного: сыр, пара луковиц, краюха хлеба, миска с кашей да крынка браги.
– Перепелок надобно еще потомить, – сказала Авдотья мужу. Тот, хмуро кивнув, отправил ее прочь взмахом руки.
– Перепелок наловил, – объяснил он гостям. – Но их тогда позжей, когда все соберутся. Там и вина бочонок откопаем. Эх, у меня и доброе винцо припасено!
