Уж солнце низко склонилось к западу, когда дьякон, взглянув из-под руки на дорогу, увидал верхового. В красной рубахе, потный и жаркий, весь растрепанный, дьякон стоял среди скошенного луга и, опираясь на косу, думал: что это за верховой и куда он так спешно скачет? Но думать было некогда: нужно до вечера пройти еще рядов пять. Дьякон поплевал на руки и взмахнул косою.
-- Навались, ребя-тушки-и!
Трое косцов едва за ним поспевали.
Он делал широкие сильные взмахи и трава с шелестящими шумом ложилась под его косою, а цветы, -- голубые, желтые, белые, -- покорно склоняли головки. От луга шел жаркий пьянящий аромат, косы звенели, небо было как голубой шатер. Вдали на одиноком дереве куковала кукушка. Дьякон нисколько не устал, сила его лишь вырастала от работы. Он упорно шел и шел, побеждая луг с его густой травой. Роста высокого, очень плотный, совершенно рыжий, он походил на добродушного великана. Его голос звучал подобно трубе, когда он покрикивал на косцов:
-- Прибавь шагу-у!
Но мысли его были невесёлые.
Мучило его, что сына исключили из семинарии. А оставался только год до окончания курса. Был бы священником! Мог бы и в академию поехать, -- паренек способный. А теперь куда? В псаломщики... в дьякона? Погибла светлая мечта... и за что? Эконома гнилой кашей забросали. Хоть гнилая, да жри, и сказать не смей. Говорят, эконом гнилого пшена двести пудов по дешёвке купил. Значит, наши дети все слопают? И за то, что Дема поднес ректору на ладони червяка из каши, его исключили. С тройкой поведения! Да, ведь, каша-то гнилая была! Где же справедливость? Хотел дьякон к архерею ехать, да архерей-то, говорят, строгий. И променяет ли он ректора на какого-то дьякона?
-- Нет, уж судьба наша с Демой такая, -- усмехался он горько, -- в низшем клире прозябать!
Топот приближался.
Из красной дорожной пыли, почти скрывавшей всадника, ребячий голос что-то звонко выкрикивал. Дьякон остановился и, с удивлением и некоторым испугом, подумал, что это старостин Ванюшка скачет и кричит.
-- Что такое стряслось?
Между тем гнедой взмыленный конь скакал уже по лугу, оставив за собой по дороге полосу пыли, а парнишка прыгал на нем от быстрого его бега и звонко вскрикивал:
-- Скорей... скорее, о. дьякон!
Дьякон всполошился:
-- Что случилось?
-- Архерей приехал!
Гром с безоблачного неба не так бы поразил дьякона, как это известие. Он бросил косу, метнулся с испуганным лицом, принялся кричать в сторону становища,, чтобы сейчас же ему принесли подрясник и шляпу. Допрашивал Ванюшку:
-- Откуда он взялся-то?
-- Хто-ж его знает.
-- И почему звона не слыхать было?
-- Не видали.
-- Как-так не видали?
-- Тайком подкрался. Батюшка-то глядь: а евонная карета уж у церкви стоит.
Дьякон волновался.
-- Грехи, грехи, -- спешно одевал он подрясник на мокрую рубаху, -- вот нагорит-то мне за промедление... отведи, Господи, тучу грозовую. Уж по тому одному, как приехал, видно, что за человек: врасплох напал!
Он вскочил на коня.
-- Ребята... смотри, -- погрозил он работникам, -- чтоб луг у меня кончен был!
И помчал, ухая на лошадь.
До села было версты четыре. Едва дьякон выбрался на бугор, как уж завиднелась вдалеке и колокольня. Он понукал, торопил лошадь, мчался вихрем, вздымая красную пыль, и вихрем проносились в голове его испуганные мысли. Положим, он не виноват, никакого предписания о встрече не было, да, ведь, поговори-ка А с сильными-то мира: они любят, чтоб все были на чеку, и никаких оправданий не приемлют. Вон за что Дему исключили? Что червь в каше был? Разве он пшено покупал? Разве он обязан червя кушать? Ох, уж этот червь... всюду он точит.
-- Как бы и меня... не того! -- вздыхал дьякон. -- Отставит в заштат, вот и все... что ему? Не был, скажет, при встрече. А там... отставит, так... оправдывайся!
Дьякону становилось все больше не по себе.
-- Да ну-же ты... кривоногий! -- кричал он на лошадь.
Но тут, случайно взглянув себе на ноги, он совсем обомлел.
-- Ба-а-тюшки... сапоги-то... забыл! В лаптях... Го-о-споди! Пропал!
Но возвращаться было поздно.
