Так и случилось. Он лежал на полу, заглядывая в отверстие, пропиленное им в досках, и увидел, как она приближается, но сначала услышал её. Это был звук, полный скрежета, яростного скрежета камня о камень – но нет! Этого не могло быть, потому что тварь была живой. Могла ли она быть камнем и при этом двигаться, перемалывать всё вокруг, есть и пить? Затем он увидел, как она появляется в подвале и, наконец, вырастает до уровня первого этажа, и тогда он увидел её голову и морду.
Морда была направлена на него, и Стейплс порадовался, что дыра в полу была такой маленькой. Половину пространства в центре занимал рот, добрых пятнадцать футов в диаметре, по бокам он был пепельно-серым и дрожащим. Зубов не было.
Это усиливало ужас: рот без зубов, без каких-либо видимых приспособлений для жевания, и все же Стейплса бросило в дрожь, когда он подумал о том, что попало в этот рот, провалилось в него, глубоко в его недра, и исчезло там. Круглый выступ губ, казалось, был сделан из стальных чешуек, начисто вымытых водой из лотка.
По обе стороны от этого гигантского рта располагались глаза, лишенные век, бровей и жалости. Они были слегка вдавлены в голову, чтобы тварь могла вгрызаться в камень, не причиняя им вреда. Стейплс попытался оценить их размеры, но все, что ему удалось сделать, так это избегать их зловещего взгляда. Затем, пока он разглядывал тварь, рот закрылся, а голова начала описывать полукруглые движения, на столько-то градусов вправо, на столько-то градусов влево и вверх, и вверх, и, наконец, верхняя часть головы коснулась нижней части доски, на которой лежал Стейплс, а затем – Хрррррр-Хрррррр – и он понял, что началось разрушение второго этажа. Сейчас он не мог видеть её так же хорошо, как раньше, но ему показалось, что после некоторого периода перемалывания тварь открыла пасть и проглотила обломки. Он оглядел комнату. Здесь он готовил еду и стирал, а также хранил запас дров для печи на зиму. Ему в голову пришла одна мысль.
Лихорадочно работая, он выдвинул печь на середину комнаты, прямо к отверстию, проделанному им в полу. Затем развел в ней огонь, обильно полив его керосином. Вскоре печь раскалилась докрасна. Открыв дверцу, он набил печь дубовыми поленьями и побежал к лестнице. Он успел как раз вовремя. Пол, пробитый насквозь, исчез в пасти твари, а вместе с ним и раскаленная печь. Стейплс радостно завопил:
– На этот раз тебе горячая пилюля, горячая пилюля!
Если пилюля что-то и сделала, то только усилила желание твари разрушать, потому что она продолжала своё занятие до тех пор, пока не проделала дыру в этом полу, равную по размеру дырам в этажах под ним. Стейплс видел, как его еда, мебель, реликвии предков исчезали в том же отверстии, в котором исчезли механизмы и принадлежности мельницы.
На верхнем этаже завыл пёс.
Стейплс медленно поднялся на верхний этаж и присоединился к псу, переставшему выть и начавшему беспокойно скулить. На этом этаже тоже была плита, но не было еды. Для Стейплса это не имело никакого значения: по какой-то причине он больше не испытывал голода; казалось, это теперь не имело для него никакого значения – казалось, ничто больше не имело значения. Тем не менее, у него было оружие и более пятидесяти патронов, и он знал, что в конце концов даже такая тварь, как эта, должна отреагировать на пули, попавшие ей в глазные яблоки – просто знал, что ничто не сможет противостоять им.
Он зажег лампу и принялся расхаживать по комнате в холодном, отрешенном состоянии. Он твердо решил для себя одну вещь. Он повторял это про себя снова и снова:
– Это мой дом. Он был домом моей семьи на протяжении двухсот лет. Ни дьявол, ни зверь, ни червь не заставят меня покинуть это место.
Он повторял эти слова снова и снова. Он чувствовал, что если будет повторять их достаточно долго, то сам поверит в это, а если он сможет в это поверить, то, возможно, заставит поверить в это и червя. Теперь он знал, что это был червь, такой же, как ночные ползуны, которых он так часто использовал в качестве приманки, только гораздо крупнее. Да, это был он. Червь, похожий на ночного ползуна, только гораздо крупнее, на самом деле во много раз гораздо крупнее. Это заставило его рассмеяться – он подумал, насколько этот червь крупнее тех, что он использовал для ловли рыбы. Всю ночь он ходил по комнате, жёг лампу и твердил:
– Это мой дом. Ни один червяк не заставит меня покинуть это место!