Вторая необычная особенность обстановки — дух добропорядочности. В нашем представлении нищета связана с упадком и унынием, а те в свою очередь — с грязью и неустроенностью как в хозяйстве, так и в душе. Но эта бедная комната чиста, как нынешние операционные: ни соринки, ни паутинки, ни пятнышка не нарушает её безукоризненной опрятности. Всё вымыто, выметено, выскоблено, каждая вещь на своём месте — самый взыскательный боцманмат не придерётся. Точно её обитатели сказали себе: «Живём в нужде, так будем жить праведно». Эта же мысль была выражена в расхожем тогда изречении: «Что плоти во вред, то душе на благо». Праведность, однако, была не просто чистотой, лелеемой из чувства противоречия, но знаком духовного бодрствования, потаённой энергии, предвкушения перемен, нахождения всего существа в состоянии туго заведённой пружины. «Потерпим пока, будет и на нашей улице праздник». Чистота же сама по себе была не более чем удобопонятным символом, внешним выражением чистоты внутренней, неброской и суровой, подспудной готовности и муки принять, и воспылать воинственным духом. Недаром христиане — приверженцы благополучной господствующей церкви с подозрением косились на внешне скудную жизнь строгих и практичных сектантов-отщепенцев, так мы, бывает, сторонимся больных с явными признаками чахотки: нас пугает не их увядание, а то, чем оно грозит нашему «цветению».
Мужчине за столом лет тридцать пять, однако в волосах его уже пробивается седина. На нём широкая белая блуза, поверх неё кожаная безрукавка. Безрукавка да и обнажённые по локоть руки мужчины испещрены следами ожогов от бесчисленных кузнечных искр. Это и есть кузнец Джон Ли, проживающий на Тоуд-лейн. Правда, собственной кузницы у него нет; в последнее время он работает с материалом куда менее мягким и ковким: этот материал — души людей. Высокий сухопарый мужчина с безучастным лицом и проницательными глазами. Судя по взгляду, мысли его так неспешны, что любая улыбка была бы для него слишком быстра: прежде чем рассмеяться или высказать мнение, он будет думать и думать до бесконечности. Сейчас он размышляет явно не о той, что сидит напротив — своей жене Ребекке. На Ребекке платье из грубой серой материи и белоснежный закрывающий уши чепец — простенький, скромный, под стать обстановке: ни кружев, ни оборок. Зато лицо, причёска всё те же; несмотря на унылое платье и чепец, и сейчас можно догадаться, почему она недавно зарабатывала на жизнь тем, чем зарабатывала. Эти ласковые карие глаза, это непроницаемое выражение невинности, это терпение… И всё же в чём-то она изменилась: её кротость сделалась твёрдой, словно обрела навсегда закал — кузнец ли помог в этом или кто-то ещё. Новый уклад и новые убеждения придали её натуре и новое качество — мятежность.
Ребекка подвигает свою миску мужчине.
— Доешь лучше ты. Мне что-то не естся. Схожу в нужник.
— Боишься?
— Бог не без милости.
— Мы с твоим отцом встанем на улице, чтобы видеть всё своими глазами, и будем молиться. Захотят побить тебя камнями за былые грехи — всё снеси. Помни: ты новорождённое чадо Божие.
— Хорошо.
— Им тоже не уйти от суда после Его пришествия.
— Знаю, знаю.
Мужчина поглядывает на придвинутую миску, но, как видно, думает о другом.
— Имею я нечто тебе открыть. Было мне в ночи видение. Я только будить тебя не решился.
— Доброе видение?
— Видел я, что бреду по дороге, а навстречу — некий человек, весь в белом. В одной руке посох, в другой — Библия. И сказал он мне такие слова: «Теперь будь терпелив, ибо час твой близок». Он стоял передо мной, я слышал его и видел так же ясно, как вижу теперь тебя.
— Кто же это мог быть?
— Кто как не Иоанн Креститель, хвала Всевышнему. Но это ещё не всё: он улыбнулся мне как другу и доброму слуге.
Ребекка окидывает его сосредоточенным взглядом.
— Час близок?
— Всё как сказывал брат Уордли. «Будь крепок в вере, и дастся тебе знамение».
Ребекка поглядывает на свой округлившийся живот, поднимает глаза и улыбается уголками губ. Встав из-за стола, она удаляется в соседнюю комнату и появляется оттуда с железным ведром в руках. Затем направляется к двери, отпирает нижнюю половину и выходит на улицу. Только теперь кузнец подвигает к себе миску с остатками похлёбки и принимается за еду. Ест, но вкуса не разбирает: мысли его по-прежнему заняты ночным видением. В миске — оставшееся от вчерашнего ужина жидкое овсяное варево, в котором плавают два крохотных кусочка солёного бекона и несколько тёмно-зелёных листиков лебеды.
