— Вы и вправду думаете, что дух того, кто сходит с ума от любви, обращается к луне? Она сейчас так близко, что, кажется, на нее можно запрыгнуть, и для этого не надо крылатого коня. А вдруг и вправду существует заледеневший огонь? Впрочем, зачем нам знать, что там, на луне? Поглядите, какой у нее свет, как печален ее путь. Вы когда-нибудь задавались мыслью, что делает она на небе? А она сопровождает таких, как я, тех, что бредут, никуда не приходя. И с чего вы взяли, что у меня есть какие-то секреты? Я всего-навсего бедная девушка, которая торгует тем, что имеет, и рискует исчезнуть в любой момент, приняв смерть от шпаги какого-нибудь ревнивца или от болезни. Я — светлячок в лимонной роще. Завтра вы меня уже не увидите. И никто не вспомнит, что я была на свете. Что толку знать, откуда я пришла, если у меня нет будущего? В мировой истории и в людской памяти оставляют след генералы, священники и даже убийцы, но не путаны.
Аретино крепко сомкнул веки, и лицо его сморщилось в протестующей гримасе, словно мои слова причинили ему боль. А я продолжала, стараясь подражать отстраненному тону делла Каза.
— Я поняла это раньше остальных и не строю себе иллюзий. Я просто веду себя так, словно меня не существует. Мы раздаем истинное наслаждение, наслаждение плоти. Но об этом не принято ни писать, ни говорить, и мы вынуждены изучать поэзию и музыку. Можно подумать, что мужчины ищут нас ради нашей образованности. Писать дозволено обо всем, даже о войне, но не о наслаждении. Да вы ведь это и так хорошо знаете. Я читала ваши сонеты, и они меня ничуть не возмутили. Но и в них нет ни слова о наслаждении. Только о плоти, влажной и горячей, и всегда о плоти, а надо бы вам знать, что источник наслаждения — не в ней, а в душе. Плотское наслаждение — чисто мужская иллюзия.
Пьетро замотал головой, видимо, стараясь убедить меня, что я ошибаюсь относительно его стихов. Я протянула руку к его губам, и он замолчал, отказавшись защищаться, а я воспользовалась этим, чтобы прекратить дискуссию.
Наверное, я сразила его своим красноречием. Он глядел на меня грустно, как глядят на призрак человека, которого обожали в иной жизни.
— Не хотите сказать мне, кто вы, — ладно. Тогда я вам кое-что скажу. Я знаю, что вы примете предложение кардинала Фарнезе и поедете. Но помните: Рим — город не такой, как все. Там действует только один закон: закон власти. Я хочу открыть вам вещи, которым и сам дьявол не научит, потому что он даже не догадывается, насколько извращен Рим, блудница вавилонская, как называет его Лютер. Все контрасты, вся корысть, амбиции и алчность, имеющие отношение к власти, — все это Рим. Нет борьбы, которая не развернулась бы в ватиканском конклаве, презрев все писаные законы. Павел Третий Фарнезе стал Папой, потому что его сестра согревала постель Папе из рода Борджа. У вас есть все основания сожалеть, что женщины типа Джулии Фарнезе не фигурируют в «Истории Италии» Гвиччардини или у такого знатока государства, как Макиавелли.
Я поспешила заверить его, чтобы поскорее отделаться:
— Рим выжил при Борджа, выживет и при Фарнезе. А мы с вами скоро снова встретимся в Венеции. Не беспокойтесь, Алессандро быстро от меня устанет: мне уже восемнадцать, а в его распоряжении девочки двенадцати, а то и десяти лет, как и у всех кардиналов.
Это наблюдение показалось ему слишком наивным и опасным в моем положении. Аретино завозился в гондоле, и вода заплескалась у бортов, рассыпавшись серебристыми искрами.
— Вы с ума сошли, Маргарита. Вам кажется, что вы знаете мир, а на самом деле вы беззащитная девочка.
И крикнул сдавленно:
— Борджа пошли на преступления, которые в Италии совершает всякий, кто хочет добиться власти. Фарнезе натворили дел, которые, напротив, к власти им прийти мешали. Павел Третий вынужден был выслать своего сына Пьерлуиджи за жестокое и бесчеловечное поведение. Пьерлуиджи Фарнезе чувствует свою безнаказанность и ни в грош не ставит людей. Да и сам он уже мало похож на человека. Он обобрал друзей своего отца, он насиловал мальчиков и девочек, заставляя родителей любоваться на это зрелище. Он изнасиловал даже святого, фанского епископа Козимо Гери, юношу чистого и непорочного, как святой Себастьян. На него он напал в церкви, в ризнице, и его люди всю ночь держали втроем юношу, дожидаясь, пока мужская сила вернется к Пьерлуиджи. Сама природа противилась такому насилию. Несколько дней спустя Козимо Гери покончил с собой от муки и стыда. Что может быть бесчеловечнее? И все это Рим, куда вы направляетесь. Делла Каза никогда не расскажет вам ничего подобного. Но что с вами, вам холодно? Вы так плотно закутались в шаль… Думаете, я вас пугаю? Нет, девочка, я говорю правду.
Он попытался подняться и пересесть рядом со мной, но я жестом остановила его. Гондола качнулась, чуть не зачерпнув воды, и Аретино вернулся на свое место у ног гондольера.
