Внутреннее напряжение мучило Ренату, и, едва стало можно различить в первых лучах солнца неровную дорогу под ногами, она поднялась по саду Колонна до самого холма Квиринала, где два огромных изваянных Фидием коня, которых вели под уздцы Кастор и Полидевк, изменили название места, и теперь оно было известно как Монтекавалло[14].
Набросив на полотняную сорочку черный плащ, Рената пробиралась по тропинкам среди ожившей от дождя травы. Мандарины и лимоны начали уже желтеть, и их запах сливался с ароматами нагретой солнцем земли. Но что более всего удивляло, так это зелень, которую ни во Франции, ни в Ферраре не найдешь и в разгар лета: изумрудные брокколи с маленькими желтыми цветами на макушках, стекловидный салат, скрипящий под пальцами, и пышный латук с многослойными листьями, завернутыми в виде розочек. Огромные желтые тыквы походили на диковинные дыни, завезенные из едва открытых краев и сразу прижившиеся в Риме. А красные помидоры, тоже недавно появившиеся, казались еще чужаками на грядках, выделяясь глазированной киноварной кожурой.
В самые неожиданные минуты в Ренате просыпалась душа крестьянки, с детства вскормленная вместе с душой королевы, и тогда на память приходили образы античной поэзии, которую она любила больше всего на свете. Она срывала траву и жевала, чтобы ощутить ее вкус и плоть, жадно нюхала мохнатые помидорные листья, чтобы запомнить незнакомый запах, уводивший ее далеко от докучливых светских обязанностей. И только освоившись в огороде, она отважилась подняться в верхнюю часть сада, где роскошь и богатство съедобных плодов сменял изысканный декор. Сорвав помидор и почувствовав, как гладкая кожура наполняет ладонь, Рената с детской жадностью сунула его в карман плаща.
Решив обследовать весь сад, герцогиня Феррары поднялась по мраморной лестнице, украшенной античными скульптурами, которые наводнили землю Рима. Фигуры с акантов коринфских фризов стояли вперемешку со сбитыми с римских саркофагов ангелочками, грустно держащими погашенные в знак траура факелы. Победные гирлянды в руках полногрудых крылатых богинь висели параллельно глубоким бороздам, выбитым в мраморе грубыми резцами тех, кто вытесывал первые христианские могилы. Громоздясь друг на друга, следы застывшей в камне памяти тысячелетий взмывали вверх рядом с виноградником, уравнивая этрусских и греческих богов с абстрактной геометрией классических ордеров. Опытному глазу одна эта лестница могла бы поведать о долгой жизни Рима и обо всех ее изменениях.
Лестничный марш из кирпичей с выступающими торцами и со стоящими по бокам балясинами из травертина, которые с трудом удерживали разросшиеся кусты венерина волоса, круто поднимался в самую высокую часть сада, к копытам мраморных коней.
Рената обернулась и посмотрела вниз, на крыши самого причудливого в мире города, который сделала вечным сначала война, а потом святость. Над ними поднимался купол Пантеона, единственная округлая форма среди леса колоколен и башен, откуда отправлялись к Богу молитвы. Неожиданно яркий луч солнца заставил ее поднять глаза к небу, где неслись в сторону моря тяжелые облака, окрашиваясь то в желтые, то в грозные серые тона. Одно фантастичнее другого, пролетали они над белой громадой Колизея с пустыми арками. Чтобы не упасть при виде этого зрелища, она села, не замечая холода, поднимавшегося от сырого камня, и, помимо воли, разрыдалась.
Пока Рената, захваченная картиной осеннего неба, плакала беспричинными слезами, ее подруги встречали Элеонору, которая после долгого путешествия добралась до дворца как раз вовремя, к последним приготовлениям.
Карета, украшенная по бокам голубыми гербами с перекрещенными дубовыми ветвями[15], унизанными золотыми желудями, въехала в ворота первого двора, и вскоре оттуда послышались крики радости Джулии и Элеоноры. Виттория, заломив руки и улыбаясь, стояла рядом.
Рената, как девчонка, разозлилась на себя, что пропустила приезд подруги, и бросилась по лестнице, не обращая внимания на слуг и стражников, которые шарахались при виде здоровяка в юбке, прыгающего через две ступеньки.
Теперь со двора уже донесся радостный визг Ренаты, перекрывший крики Джулии. «Элеонора! Элеонора!» — неслось с галереи, каменными арками выходившей во двор.
Рената на руках вынесла из кареты маленькую, худенькую Элеонору. Глаза у той всегда были на мокром месте, и теперь в них тоже блестели слезы, а лицо разгорелось от избытка чувств.
— Пять лет, Элеонора, пять лет! Даже моя сестра во Франции никогда не оставляла меня так надолго.
Элеонора, пытаясь оправдаться в том, в чем не была виновата, умоляюще смотрела на нее.
— Больной муж, маленькие дети, на себя совсем не оставалось времени.
— Знаю, знаю… — обняла ее Рената.
Она уже раскаялась в своих словах. Элеонора долго ухаживала за больным мужем, да и сама страдала от последствий болезни, которой он ее заразил.
