В течение своей жизни Герман весьма ревностно чтил день св. Ламберта, так как был уроженцем деревни Маастрихт[567], находящейся в той же Лотарингии, откуда был и он. Он был девятым по счету епископом и возглавлял церковь в течение 22 лет, 6 месяцев и 17 дней. Это был человек, достойный внимания, страшный для не знавших его, обходительный по отношению к своим людям, человек несравненной нравственности. Подобно светочу, горящему не под спудом, а водруженному на светильник, он озарял сердца верующих словом веры и воодушевлял примером. Мы умолчим о других благородных поступках Германа, хотя многие из них достойны повествования; мы не коснемся их, имея в виду тех людей нашего времени, которые сами, ничего не делая хорошего, отказываются верить в благодеяние других, о которых мы услышим. Пусть не покажется странным, если мы не в должном порядке сейчас сообщим о том, о чем должны были сказать еще раньше. Ибо упомянутый епископ, почувствовав, что здоровье его ухудшается, и увидев некоторых своих близких, стоящих у его постели, сказал со стоном: «Моя тайна, моя тайна!» и умолк. Они же стояли пораженные и молча смотрели друг на друга. Некоторое время спустя епископ опять открыл уста и сказал: «То, в чем я должен был признаться с амвона, когда я был еще здоров, я вынужден поведать теперь, когда дух мой близок к смерти. Я признаюсь в том, что я грешен, ибо я не осуждал согрешивших за их грех; ибо я не только относился с уважением к сильным мира сего, но даже любил их, а они творили несправедливые дела и совершали ошибки, за что я должен был бы порицать их, а если бы они не повиновались, то отлучать их от церкви. Ведь после того, как умер Бржетислав Младший, князь, лучше которого не было и не будет, в стране нашей начало процветать бесправие, произрастать высокомерие, получили распространение обман, хитрость, коварство, несправедливость. Я всегда печалился, что мне не дано было умереть вместе с добрым князем. Горе мне! Ибо я безмолвствовал, ибо я не пытался вновь призывать народ, отпавший от веры, ибо мечом анафемы я не ратовал за Христа. Но я терпеливо снес то, что допустил запятнать и себя самого и весь христианский народ общением с безбожным людом. Произошло так, как написано: «кто коснется нечистого, сам станет нечистым», и «кто притронется к смоле, замарается от нее», или «в чем сходство Христа с Белиалом?» Людьми, отпавшими от веры, я называю евреев, которые благодаря нашей нерадивости впали опять после крещения в иудейство. Я очень опасаюсь, чтобы Христос не укорил меня в этом и не бросил меня в преисподнюю. Ночью я слышал голос, изрекший: «Ты не восстал против, ты не воздвиг стену перед домом Израиля, чтобы выстоять в борьбе в день господень; ты отнесся терпимо к тому, что паству господню, выкупленную не золотом, не серебром, а бесценной кровью Христа, замарала одна паршивая овца и паства была изгнана из небесного царства». О, я несчастный! Насколько я далек от того, каким я хотел быть, каким я некогда был. Теперь я противен сам себе, ибо я вижу, что сделал слишком мало хорошего». Он это изрек и, как мы выше сказали,
В этом же году, в марте месяце, из Иерусалима и Галации вернулся комит Взната; в том же году, 16 октября, он умер. В этом году было много меда и винограда, урожай был достаточно хорошим, но зерно в колосьях не изобиловало. Затем последовала теплая зима, и поэтому на следующее лето мы были лишены запасов льда.
В лето от рождества Христова 1123. В марте месяце комиты Длугомил, Гумпрехт, Гилберт и Генрих, он же Здик[569], а с ними и другие отправились в Иерусалим; из них некоторые вернулись в ноябре месяце, а некоторые там погибли. Комит Длугомил умер уже на обратном пути, 8 июля. Умер также, 6 августа, и Бертольд, слуга моего сына Генриха.
