Раздорский. Работать начнешь — понадобятся. Я сказал — на первых порах помогу. Дам ссуду — откроешь рекламное агентство… Да ты на одной рекламе за год, знаешь, какие деньги сделаешь! А ты спишь на кушетке! Собираешь деньги на камеру! Ты до чего себя довел! Ты как себя поставил! Да ты у меня будешь зарабатывать в Москве столько, что Кушакова не только свои локти искусает, она всем бутафорам на свете яйца оторвет. Через год-другой вернешь мне деньги. Купим тебе в Москве квартиру. Но зная тебя как идиота, хочу предупредить, что если появится в этой квартире вслед за Кушаковой хоть один бутафор, я аннулирую наш контракт и отправлю тебя сюда, вслед за Софьей — к тетке, в глушь, в Саратов. Что ты улыбаешься?
Зудин. С Софьей Фамусовой я впервые встретился тоже под Курском, в косиновской тюрьме…
Раздорский. У тебя и с ней было, с Фамусовой?
Зудин. С Софьей очень трудно было…
Раздорский. А с теткой? Что с теткой было, маньяк?
Зудин. Женщина-соловей попросила меня ее отпустить, сказала, что у них ребенок один дома, и если можно отпустить пораньше, отпустить мужчину-соловья. Я сказал ему — пусть он идет домой. Меня там приняли за твоего секретаря. Принесли на борт две огромные рыбы. Эротический ансамбль беседует с охраной. Какой-то генерал просил сообщить, что он обо всем договорился. Я должен был обязательно передать — главком в курсе. Тебя ждет директор детдома с рисунками детей. Главный врач с просьбой — помочь туберкулезных отселить в другой корпус. Какая-то Лиза, директор музея, потребовала передать тебе, чтобы ты вспомнил вечер в Политехническом институте и все, что было потом. Зовут ее Лиза. Сказала, чтобы ты не волновался — она хочет тебя как спонсора: у музея провалилась крыша. Так… Что еще? Тебя хотят видеть очень много людей, но охрана никого не пускает… Все там на палубе, ждут тебя. Меня они спросили — что делать? Но я не знаю ответа на вопрос — что делать?
Раздорский. Зато ты знаешь, кто виноват!
Зудин. Прости меня… ты не обижайся… прости.
Раздорский
Зудин. А мне за что? Мне не за что тебя прощать.
Раздорский. Не упирайся… Дай мне тебе помочь.
Зудин. В чем? Я переживаю сейчас счастливейшие дни моей биографии. Я всегда боялся что-то иметь в жизни, и вот, наконец, у меня уже почти ничего не осталось, а следовательно, мне больше нечего бояться. Мне нечего терять… Мне легко жить. Не волнуйся, Паша. А про брюки я говорил сдуру… Злость моя бушевала… Прости.
Раздорский. Приедешь в Москву — там другой воздух. Столько возможностей. Ты же снимал что-то все это время — давай выставку тебе сделаем.
Зудин. Пусть выставки делают другие. Мне нравится жить так, как я живу. Я не ожидал, что ты такой важный человек… Женщина-соловей сказала, что если надо, мужчина-соловей отсвистит за двоих.
Раздорский. Черт с ней! Что ты привязался ко мне с этими соловьями!
Зудин. Соловьям этим неловко… Ты уже вроде бы заплатил за двух соловьев…
Раздорский. Пусть вернут деньги, если им неловко. Что я могу сделать для них! Ты ее отпустил — свисти за нее!
Зудин. Я не умею.
Раздорский. Кто у кого ворует, Лева? Ты тут каждый мой съеденный кусок сопровождал проклятиями, утверждал, что я и мне подобные объедаем народ, а народ между тем деньги берет, а свистеть не хочет.
Зудин. Остальные на пароходе чувствуют себя хорошо. Никто больше не торопится. Девушки, по-моему, все пьяные. Готовы к выходу. Они очень хотят продемонстрировать свое искусство… Я смотрел на них… молодые девочки… Как им просто сейчас показать грудь…
Снуют на палубе в каких-то тесемочках, луна там, как бешеная, светит…
Я понял, это моя судьба — присутствовать при вашем… романе.
Раздорский. Какой роман, Лева? Все проходит…
Зудин. Не все.
Что это? Что это было?
Что такое?
Завели мотор…
Раздорский. Завели? Что я тебе обещал, Зудин?
Зудин. Ну и что! Это еще ни о чем не говорит.
Раздорский. Честно сказать — не ожидал. Нет! Не ожидал!
Зудин. Механика они нашли, а капитан давно умер. Но не в этом дело…
Раздорский. Молчи! Слушай!
Ты понял? Ты все понял, Зудин?
Зудин. Что?
