20 апреля Долгорукий подошел к стенам неприступной крепости. Сразу же началось строительство батарей и устройство осадного лагеря. В первую ночь удалось установить пять пушек. Укрепляться на каменистом грунте – дело не из легких. Землю копали далеко в лощине и таскали в мешках, насыпая брустверы. Сверху укладывали вязанные из шелкового дерева фашины. Грейг высадил с кораблей десант на небольшой, расположенный напротив крепости, островок и поставил на нем батарею.
Укрепившись, русские войска приступили к бомбардировке Модона. Турки огрызались зло, но палили неприцельно, наудачу. За несколько дней они добились лишь одного попадания, но какого! Шальное ядро попало в груду сложенных подле пушки зарядов. Взрыв – и не стало сразу семнадцати человек, даже тел не нашли… А скоро еще несчастье – от быстрой стрельбы разорвался орудийный ствол, погубив и перекалечив до двух десятков человек. Однако артиллеристы присутствия духа не теряли – война есть война.
Непрерывная бомбардировка крепости свое дело сделала: в стенах были пробиты огромные бреши и сбито более половины неприятельских пушек.
Князь Долгорукий, прячась от солнца в двойной офицерской палатке, сочинял диспозицию на штурм, когда со сторожевых постов ему сообщили тревожную весть о приближении турецких войск. То были три тысячи отборных янычар константинопольского гарнизона. Во главе войска находился сам морейский наместник Муссин-заде – лучший из полководцев Высокой Порты.
Спустя неполный час янычарские байраки, оглашая округу воинственными криками, взошли на ближайшие холмы. Там они разделились на три отряда. – Ля-иль-алла! – неслось со всех сторон.
Положение русско-греческих войск сразу стало тяжелым. Турки одновременно атаковали лагерь и форш-тадт, прорывались к крепости. Все это случилось настолько быстро, что Долгорукий не успел ничего предпринять. Осаждающие были застигнуты врасплох. Теперь все зависело только от мужества солдат и офицеров. Сумеют ли они сдержать первый страшный натиск? Успеют ли изготовиться к бою? И они выдержали!
Солдаты и повстанцы без всяких команд строились в шеренги.
– Оправляй замки и кремни! Готовь к стрельбе! – командовали на бегу сержанты и капралы, поучая остальных. – Ежели пеший, бей в полчеловека, а коли конный наскочит, лупи евойного коня в грудь да добивай самого! Из шеренг кричали задорно: – Погоди, басурман, дай штык наточить!
Было два часа пополудни. Палило солнце. Русские артиллеристы, не растерявшись, развернули пушки и ударили картечью. Турки набегали густо, и круглые русские пули быстро находили себе жертву. Помогая артиллеристам, открыла ружейный огонь пехота, паля плутонгами, как на учениях. Оставив на камнях до сотни убитых, янычары бежали. Муссин-заде, размахивая ятаганом, носился среди бегущих, давил их конем: – Остановитесь, жалкие трусы!
Из рот и батарей Долгорукому сыпались бойкие доклады: – Потерь не имеем! – Побитых нет, лишь трое нешибко ранены! – Убиенных и пораненных не имеем!
Взяв командование в свои руки, Долгорукий послал часть войск к форштадту, где продолжался жестокий бой. Но помощь опоздала, янычары уже ворвались в предместье, захватив незаконченную постройкой мортирную батарею. Оттуда они устремились к главной осадной батарее. Главная отбивалась пушечным огнем. Оглохший от выстрелов поручик – командир батареи – ободрял своих немногочисленных солдат: – Смелого пуля боится! Заряжай веселее!
Две бешеные атаки отбили батарейцы, третью отбивать было уже некому…
Разглядевши янычарские бунчуки над бруствером мортирной батареи, Долгорукий призвал к себе кексгольмского поручика Глотова: – Умри, но турок выбей!
Наскоро собрав вокруг себя небольшую команду, тот повел ее в штыки. Шли весело. – А ну-ка поразвернись!
Поручик Глотов приказ исполнил в точности: пал, но батарею отбил. Выбив турок из шанцев, солдаты заняли круговую оборону. За старшего какой-то капрал. Обозленные неудачей, турки лезли на приступ как ошалелые… Сераскиры ободряли атакующих:
– Гяуры стойки, но, хвала Аллаху, и янычары султана не навоз,!
Кексгольмцы держались, пока оставалась сила в руках да пули в лядунках. Последние оставшиеся в живых подожгли зарядный погреб и штыками пробились к своим.
Не упустив случая, ударил по осаждающим и гарнизон крепости.
– Ваше сиятельство, модонский сераскир контрвалацию против нас производит! – доложили Долгорукому.
На пресечение вылазки гарнизона был брошен последний резерв – две сотни маниотов, которых Долгорукий берег на самый крайний случай. Горцы дрались храбро, но устоять не смогли и были рассеяны. Тогда, собрав остаток своих войск в единый кулак, Долгорукий повел их на прорыв к кораблям. – На руку, в штыки! Коли, ребята!
В арьергарде, сдерживая наседавших турок, отходили матросы. Умирая, кричали они в лицо врагам:
– Ну, басурман треклятый, коли мало штыка, дадим приклада!
За главного у них Федор Козловский. Когда-то белая, батистовая рубаха бурела от крови, лицо в саже и копоти. Глянул Козловский вперед – до моря уже рукой подать, глянул назад – янычары скопом набегают.
