На листьях овощной валерианницы лежали два крошечных жареных перепелиных яйца вместе с бархатными полосками гусиной печени, шелковистыми кусочками жареной перепелиной грудки и грубоватой стружкой сыра пармезан.
— Не забудь про вино! — напоминает мне приятель.
Он говорит о советах сомелье и перечне сказочных дорогих вин. Мы остановились на «Шассань-Монраше» девяносто первого года, а за ним последовал восхитительный «Шато ле Бон Пастер» восемьдесят девятого.
— Десерты, — произносит приятель почти благоговейно.
Вместе мы перечисляем все сладкие блюда вчерашнего вечера, словно дети, вспоминающие лакомства Хеллоуина. Мне понравился фруктовый суп, похожий на фантазии абстракциониста на тему заката — зеленое солнце мороженого с вербеной садилось на грушу, плавающую в темно-красном вине. Приятелю пришелся по вкусу гратин из шоколада — тонкий диск теплого шоколада на хрупкой сахарной вафле. И ему и мне полюбилось крем-брюле с размятой земляникой. Мы были очарованы финалом — блюдом с птифурами, украшенными фантастическими птицами и цветами из сахара.
— Так что же? — спрашивает меня приятель. — Четыре звезды?
— Ужин был великолепен, — признаю я и решительно откидываю одеяло, — но мне все же придется еще туда пойти и посмотреть, может ли «Даниель» удерживать этот уровень.
После пяти посещений становится ясно: ресторан может это делать. Случались и моменты разочарования: пересоленный суп, пятнадцатиминутное ожидание ужина, потерянное бронирование лета. И все же ресторан вдохновляет: просыпаясь утром, хочется вспомнить все до мелочей.
Благодарю за прекрасный отзыв о ресторане «Даниель», написал Даниель Бул, после того как в газете появилась моя статья. «Нам особенно приятно то, что ваша статья написана в столь необычном стиле».
Другие люди писали примерно в том же ключе. Одна женщина сказала, что это — самая странная рецензия, какую она когда-либо читала. А кто-то поинтересовался, не похищали ли меня инопланетяне. А третий заявил, что здесь я не похожа на саму себя.
Перечитав собственную статью, я поняла, в чем дело: этот отзыв написала не Рут. Это сделала Бренда.
Все в редакции знали историю Эйба.
Моя приятельница Джанет Мэслин, главный кинокритик, рассказала мне ее примерно в то время, когда один знаменитый репортер решил уйти из газеты. Несколько недель он мучился, не зная, как сообщить об этом боссу. Даже ночью ему снились кошмары. Наконец он набрал полную грудь воздуха и прошел в кабинет Эйба Розенталя.
К его удивлению, главный редактор был с ним очень любезен. Эйб казался расстроенным. Эйб пожелал ему всего доброго. Эйб даже сказал, что будет по нему скучать. Почувствовав облегчение, репортер пружинистой походкой направился к двери. Но как только взялся за ручку, Эйб сказал ему вслед:
— Вы помните Джима, того, что ушел из газеты в прошлом году?
— Разумеется, — ответил репортер. — Помшо.
— Вы не знаете, куда он ушел?
— Нет, — ответил репортер. — Не знаю.
— Ну, разумеется! — лучезарно улыбнулся Эйб.
Дверь за репортером закрылась, и редактор нехорошо улыбнулся.
Как мне рассказывали, Эйб отличался безжалостностью. Эйб любил власть. Эйб был нехорошим человеком. Своих подчиненных он расставлял, словно фигуры на шахматной доске, ничуть не считаясь с желаниями людей. Сотрудники уверяли меня чуть ли не в первый день, будто мне очень, очень повезло, что я не застала Эйба Розенталя.
Тем не менее я не могла не чувствовать, что протесты их не слишком искрении. В их рассказах чувствовалась ревность. Они ненавидели его, но в то же время гордились им. Они гордились газетой, которую он создал вместе с Артуром Панчем Сульцбергером.
На смену пришло новое поколение Сульцбергеров, взявшее в руки семейный бизнес. Внешний мир называл его «Пинч», а в отделе новостей сына Панча называли «молодым Артуром». Новый издатель был повышенно чувствительным по отношению к старой гвардии.
Положение ухудшалось. Ушедший два года назад в отставку Джозеф Лиливелд снова приступил к обязанностям главного редактора. Джо был по-настоящему приличным человеком. А из таких приличных людей, как заверили меня коллеги, великих редакторов не получается.
Моя встреча с Эйбом произошла так, как и следовало. Сначала я встретила его на одной коктейльных вечеринок, устраиваемых редакторам по случаю отставки в качестве утешительного приза. Такие мероприятия проводились в единственной гламурной комнате пыльного старого здания.
Чтобы попасть в это помещение, надо было подняться на лифте на верхний этаж. Лифт выплевывал вас в один из тех мрачных коридоров, что каждое утро приветствовал журналистов. Впрочем, этот коридор отличался от остальных. В нем висели портреты всех людей, завоевавших для газеты премию Пулицера. Казалось, они кричат тебе со стены: «Что, черт побери, вы о себе возомнили?! Какое право вы имеете тут ходить?!» Я каждый раз невольно убыстряла шаг, мне хотелось поскорее дойти до лестничного марша в конце коридора. Я почти бежала, пытаясь спастись.
