Интересно, куда он меня посадит? Ему не хотелось провести меня через весь обеденный зал, по и сажать меня на виду тоже не входило в его намерения. Как же он решит эту дилемму? В конце концов он приткнул меня сбоку, подал меню и быстро пошел прочь. Нельзя сказать, чтобы прием был особенно уважительным, но и в вину ему этого было поставить невозможно.
Метрдотель повел себя корректно: они не высмеял меня и не проигнорировал. Еда оказалась такой же, какой я ее запомнила. После салата из морепродуктов с добавлением икры я взялась за утку (она была восхитительна), и в этот момент в зал вошла женщина в красном одеянии. Она была похожа на Питера Устинова в женском платье. Двигалась она так медленно что напоминала карнавальную платформу на невидимых колесах.
Она подходила все ближе и ближе, и метрдотель выдвинул для нее стул, намереваясь посадить ее рядом со мной. Женщина глянула на меня с выражением ужаса и повернулась к служителю:
— У вас не найдется другого места? — спросила она, взмахнув пухлой ручкой в мою сторону.
Я подумала, что он» очень похожа на одну из уродливых комнатных китайских собачек.
— Мне не нравится этот стол, — заявила она.
Метрдотель торопливо поставил стул на место, разгладил скатерть.
— Ну, разумеется, мадам, — сказал он и повел ее к другому столу.
Я свое дело сделала и спросила официанта, не может ли он принести чек и упаковать остатки недоеденной утки в пакет для собаки. Он чуть поколебался, хотел, кажется, возразить, но передумал и сказал:
— Да, конечно.
Я оплатила счет наличными, тщательно пересчитала мелочь, доллар к доллару, добавила чаевые. Вспомнив о надоедливых старых дамах, прибавила еще. Взяла пакет для собачки и, уверенная в том, что дамы в дорогих украшениях с облегчением посмотрели мне вслед, поспешила из ресторана.
Спустилась в подземку и села на поезд, предвкушая момент, когда сдерну наконец-то с головы парик, а с ног — тесные старомодные полуботинки. Я обдумывала, как следует описать вкус утки, когда в вагон, шаркая, вошел бездомный мужчина. У него были рваные штаны, а армейский китель покрыт пятнами, оставшимися после многодневных ночевок под открытым небом. На покрасневшие уши натянута жалкая шерстяная шапка, на жилистую шею повязан изъеденный молью шарф. Он выглядел таким грязным, что люди подтягивали под себя ноги, когда он проходил мимо них, лишь бы избежать контакта. Добравшись до конца вагона, он повернулся, набрал в грудь воздуха и заговорил.
— Я хочу есть, — сказал он голосом, охрипшим от долгого молчания. — Я возьму все, что вы можете предложить — половину сэндвича, который вы не доели на ленче, или кусочек яблока. Я буду счастлив принять это от вас. Может быть, у вас на дне сумки завалялись крошки картофельных чипсов. Это бы меня тоже устроило.
Я заметила, что, когда он шел по проходу, пассажиры опускали глаза или прятались за газетами. Голодный человек вызывает смущение. Когда он приблизился ко мне, я подала ему пакет из «Ла Кот Баск», и он уставился на него, не веря своим глазам. Схватив его, он пошел к концу вагона, уселся на место, над которым была надпись: «Для людей с ограниченными возможностями». Я думала, что он набросится на еду и станет запихивать ее в рот, но этого не случилось. С большим достоинством он разложил на коленях шарф, словно это была салфетка. Вытащил из сумки контейнер и поставил его на шарф. Сняв обертку, разглядел содержимое.
— Жареная утка! — прохрипел он.
И затем, очень деликатно, взялся за ножку и начал медленно есть, наслаждаясь каждым кусочком.
Придя домой, я не побежала принять душ, не сняла парик. Уселась и начала писать статью, которая называлась: «Почему я не одобряю то, чем занимаюсь».
«Вы не можете быть ресторанным критиком, — сказала мне однажды М. Ф. К. Фишер,[61] — если ради собственных амбиций не можете потоптаться на могиле своей бабушки».
Я робко кивнула и согласилась.
Было начало семидесятых годов. В Беркли (штат Калифорния), где я жила тогда, все было экстремально: тема еды, как и многие другие вещи, стала необычайно идеологизированной. Франсис Лаппе только что написала свою «Диету для маленькой планеты» и убедила меня, как и всех моих знакомых, что употребление мяса равносильно эгоизму и безответственности. Мы думали, что мораль подсказывает нам стать вегетарианцами, и мы стали ими, хотя и ненадолго, но с энтузиазмом. Ходили в фермерский кооператив за просом и, стоя в очереди, расхваливали достоинства тофу.
Те из нас, кто на самом деле не считал тофу таким уж вкусным, забеспокоились. Я невольно стала подкладывать лишний сыр в рецепт Лаппе под названием рис Квесо.[62]
Неужели здоровая пища не может быть одновременно и вкусной?
