— Многие русские, я сказал бы, почти большинство русских, настолько нравственно неуравновешенны, что они никогда не довольствуются тем, что у них есть, и ничем не могут насладиться до конца, — затараторил посол, сев на любимого конька. — Им постоянно нужно что-то новое, неожиданное; нужны все более сильные ощущения, более сильные потрясения, удовольствия более острые. Отсюда их страсть к возбуждающим наркотическим веществам и грубому алкоголю, ненасытная жажда впечатлений и большой вкус к отступлениям от морали…
Бьюкенен внимательно слушал и, хотя, как гордый бритт, ни в грош не ставил ни один народ, кроме своего, которому все должны повиноваться, не мог разделить оценки французского посла; русские солдаты, по сути дела, спасли Францию от разгрома в первые дни войны.
Палеолог между тем продолжал источать красноречие.
— Я уже как-то говорил вам, милорд, что у русских нет точного представления о пространстве, что они вообще довольствуются неопределенными расчетами, приблизительными цифрами. Не менее смутно и их представление о времени…
«Ого, ты судишь, мой друг, о русских по их великим князьям и аристократии, с которой слишком любишь общаться, — думал сэр Джордж. — Если бы ты был поближе знаком с такими русскими промышленниками, как Коновалов, Терещенко, Путилов, вероятно, очень скоро изменил бы свое мнение…»
— Эта неспособность представить себе отношения между фактами во времени еще больше чувствуется у безграмотных, составляющих массу. И этим замедляется вся экономическая жизнь русского народа…
«Недалекие люди эти французы, — шагал с вежливой улыбкой на губах британский посол, внимательно слушая галльские излияния. — Если бы это было так, то Россия не выросла бы за считанных два десятилетия в мощную промышленную державу, представляющую уже грозную конкурентную силу самой Британии. Еще немного, и она пойдет развиваться, как Соединенные Штаты. Если ее не остановить смутой, не столкнуть ее динамичную буржуазию с дворянством, землевладельцами, заинтересованными в германском рынке, то она станет опаснее и Германии, и Франции…»
«Пора переводить его на более реальные рельсы, а то французский локомотив умчит бог знает куда…» — решил Бьюкенен и подбросил топливо в антирусский огонь Палеолога:
— Я согласен с вами, мой друг, что русские — пессимисты. Я недавно обедал с Коковцевым и Путиловым. Бывший председатель совета министров, соперничая в пессимизме с крупнейшим промышленником, говорил: «Мы идем к революции», а Путилов возражал ему: «Нет, мы движемся прямо к анархии!» Путилов прибавил к этому, что русский человек не революционер, он анархист. А это — большая разница. Если у революционеров есть воля к восстановлению, то анархист думает только о разрушении…
— Кстати, вам не сообщали ваши великосветские друзья, что на днях будет убит Распутин?.. — спокойным тоном, словно речь шла о рядовом спектакле, завершил вопросом свои построения Бьюкенен.
— О да, слухи об этом носятся буквально в воздухе… — подхватил кость Палеолог. — Барон Врангель, адъютант его высочества великого князя Михаила, брата царя, рассказал мне, что неоднократно докладывал своему шефу о скандалах в Думе, о негодовании императорской семьи против старца Григория Новых…
— Зовите его лучше Распутиным, как все, — перебил коллегу Бьюкенен.
— …Врангель говорил Михаилу со слов всей дворянской элиты и о том, что положение могло бы быть спасено дружным выступлением всей императорской семьи против царицы. Если великие князья in pleno[9] заявят государю об опасности, о необходимости уступить общественному мнению, то гроза разразится без молнии. Но царский брат сначала ответил на это шуткой, он предложил адъютанту тотчас поехать к Распутину и поговорить с ним, но затем серьезно и печально сказал: «Мне лучше написать государю, хотя я и не умею письменно выражать свои мысли…» Бедняга не только не способен их выражать на бумаге, но и устно! Зато барон показывал мне черновик, который он подготовил вместе с Маклаковым для Михаила… Это, по сути дела, была платформа всей аристократической и либеральной оппозиции… Они хотят, чтобы брат царя предъявил ее самодержцу.
— Хм, я слышал об этом документе, — пробурчал своим басом Бьюкенен и после небольшой паузы, необходимой ему для размышлений — говорить или не говорить, — изрек: — Надеюсь, дорогой коллега, вы согласитесь со мной, что великий князь Михаил мог бы быть идеальным регентом или конституционным монархом в этой стране… Он не столь упрям и не одержим идеей самодержавия, как его венценосный брат…
Английское посольство и его агентура давно уже вели работу в этом направлении. Теперь глава британской миссии хотел скоординировать свои действия с союзником.
