«Бесценное, любимое сокровище!
8°, легкий снежок — пока сплю хорошо, но несказанно тоскую по тебе, любовь моя. Стачка и беспорядки в городе более чем вызывающи (посылаю тебе письмо Калинина[17] ко мне). Оно, правда, немногого стоит, так как ты, наверное, получишь более подробный доклад от градоначальника. Это хулиганское движение, мальчишки и девчонки бегают и кричат, что у них нет хлеба, — просто для того, чтобы создать возбуждение, и рабочие, которые мешают другим работать. Если бы погода была очень холодная, они все, вероятно, сидели бы по домам. Но это все пройдет и успокоится, если только Дума будет хорошо вести себя… Забастовщикам прямо надо сказать, чтобы они не устраивали стачек, иначе будут посылать их на фронт или строго наказывать».
В этот день с утра Николай Романов был еще спокоен. Но по коридорам Ставки, особенно там, где чаще можно встретить молодых офицеров, пошли разговоры, пересказывающие впечатления двух генштабистов, прибывших в Могилев сегодня рано утром. В Петрограде они видели грандиозные демонстрации, красные флаги, а от коллег по штабу военного округа слышали о неблагонадежности частей, посылаемых против возбужденных толп народа.
Никакие телеграммы не изменили еще установленного распорядка дня государя. С 9.30 до 12.30 — доклад генерала Алексеева. Как ни старался начальник штаба завести разговор о событиях в Петрограде, царь искусно уходил от него, переводя беседу на разные пустяки. Он был мастер в этом деле.
После завтрака в час — прогулка. На этот раз в автомобиле по Бобруйскому шоссе до часовни в память 1812 года. Погулял по расчищенным для него дорожкам в лесу. Царедворцы, среди них даже Воейков, держались в отдалении. Полагали, что царь размышляет над сложной ситуацией в столице. Может быть, так и было. Вышел из леса сумрачный. После пятичасового чая принял сенатора Трегубова. Этот бывший судебный оратор числился в Ставке помощником Алексеева по гражданской части. Однако, за неимением вопросов по таковой, вечно отсиживался в своей комнате и читал что ему вздумается. Алексеев и Клембовский подучили Трегубова испросить аудиенции у государя и изложить ему всю опасность современного положения. Сенатор попытался поставить перед царем дилемму: либо вступить в бой с оппозицией и революционерами, действовать быстро и решительно, либо пойти на уступки Прогрессивному блоку и тем, кто за ним стоит, допустить «ответственное перед Думой» министерство, то есть согласиться на конституционную монархию.
Николай пожевал губами, словно с трудом подыскивая ответ велеречивому сенатору, но ничего не сказал и удрученно отпустил Трегубова. К обеду он вышел совсем расстроенный, прочитав письмо Аликс от предыдущего дня. Успокоила его немного лишь телеграмма генерала Хабалова. Бравый генерал докладывал в шифровке, что 23 и 24 февраля вследствие недостатка хлеба возникла забастовка — это царь уже знал, но новая для него цифра в 200 тысяч бастующих резанула по сердцу — и что в середине тех двух дней часть рабочих прорвалась к Невскому, откуда была разогнана.
«Все-таки справляется Хабалов», — подумал Николай и прочитал дальше, что сегодня, 25-го, новая попытка рабочих проникнуть на Невский успешно парализуется. Прорвавшаяся часть разгоняется казаками… В подавлении беспорядков — это слово опять почти вызвало приступ головной боли у Николая, — кроме Петроградского гарнизона, принимают участие пять эскадронов 9-го запасного кавалерийского полка из Красного Села, сотня лейб-гвардии сводно-казачьего полка из Павловска, и вызвано в Петроград пять эскадронов гвардейского запасного кавалерийского полка…
По привычке Николай сразу вспомнил отцов-командиров, командовавших названными полками, — на это память у него была феноменальная, а все эти кавалеристы были лихие рубаки и бравые офицеры. Привычное течение мысли слегка успокоило. Тем более что сила собиралась против мужланов в рабочих картузах приличная. Десять эскадронов и лейб-казаки! Они-то покажут бунтовщикам где раки зимуют!
