Телеграмма с отречением царя в пользу брата вызвала тяжелый шок. Председатель Думы Родзянко и новоиспеченный председатель правительства князь Львов взяли мотор и помчались по ночному Петрограду в дом военного министерства на Мойку, 87, чтобы переговорить по прямому проводу с Псковом и Ставкой. Когда в штабе Северного фронта пригласили к аппарату Рузского, Родзянко продиктовал юзисту свою и князя Львова просьбу: ни в коем случае не публиковать манифест.
Рузский выразил сожаление, что уполномоченные Думы недостаточно разъяснили обстановку в Петрограде.
"Винить их нельзя, — простучал Юз из Петрограда. — Здесь неожиданно для всех нас такой солдатский бунт, которому я еще подобных не видел".
Псков пропиликал, что выражает надежду… благодарит за сообщение…
Родзянко и Львов, донельзя утомленные, остались все же в комнате юзистов и вызвали Могилев. Пригласили к аппарату Алексеева. Ему тоже отстучали: "События здесь далеко не улеглись, положение все тревожно и неясно, настойчиво прошу вас не пускать в обращение никакого манифеста до получения от меня соображений, которые одни могут сразу прекратить революцию".
Алексеев помолчал минуту. Она тянулась страшно долго, и казалось, что он ответит сейчас несогласием, которое вызовет такую пугачевщину, какой еще не видала Россия.
Но аппарат запищал: "Обнародование царского манифеста задержу. Но неизвестность и Учредительное собрание — две опасные игрушки в применении к действующей армии…"
— Почему же военные так стоят за Михаила? — удивился вдруг князь Львов.
— Как вы не понимаете, Георгий Евгеньевич! — возмутился обычно спокойный, но теперь изрядно возбужденный бессонными ночами и событиями Родзянко. — Отречение царя освобождает от присяги армию и развязывает в ней неподчинение, уже разразившееся в Петрограде "Приказом № 1"… «Добровольный» уход Николая в «запас» или «отставку» — это как вам угодно парализует волю к сопротивлению офицерства, которое одно может быть устоем нового режима. Если престол пустой, о каком порядке в России можно мечтать?! России нужен стержень в виде монарха, я в этом убежден!
— Нет, я все-таки за конституцию и, пожалуй, мог бы согласиться на демократическую республику типа французской… — высказался Львов.
— Но нам сейчас не до теоретических упражнений, Георгий Евгеньевич, прервал его Родзянко. — Нужно спасать положение, чтобы Совет вообще не взял власть в свои руки на этой новой волне недовольства…
* * *
Рано утром черный шипящий паровоз подкатил вагон с Шульгиным и Гучковым к платформе Варшавского вокзала. Здесь уполномоченных ожидала большая толпа. Машинист и его помощник, выпустив облако пара в эту густую массу людей, с любопытством высунулись один из окошка, другой из дверцы будки. Господ депутатов сразу обступили, разделили, повлекли Гучкова в одну сторону, Шульгина — в другую.
Водоворот толпы выбросил Шульгина в вестибюль, к билетным кассам. Какая-то рота была выстроена, у одной из стен — масса людей в гражданских одеждах. Как только Шульгин показался на лестнице, рота по команде офицера взяла на караул, стало совершенно тихо. Шульгин начал читать текст манифеста.
— Да поможет господь бог России! — оторвал Шульгин глаза от заключительных слов на бумаге и заговорил горячо, сбивчиво, растроганно. Когда он кончил и провозгласил здравицу императору Михаилу Второму, раздались жидкие хлопки и нестройное "ура!". Кто-то из железнодорожных служащих сказал ему на ухо, что Милюков уже много раз добивался кого-либо из них двоих к телефону.
Прошли в кабинет дежурного по вокзалу. Шульгин услышал в трубке голос, который не сразу узнал — до того хриплый и надорванный он был.
— Не объявляйте манифеста… — требовал Милюков. — Произошли серьезные изменения…
— Но я уже объявил…
— Кому?
— Какому-то народу… солдатам…
— Не надо было делать этого… Положение сильно ухудшилось с того времени, когда вы уехали… Нам передали текст манифеста. Он совершенно не удовлетворяет… Необходимо упоминание об Учредительном собрании… Не делайте никаких дальнейших шагов… Могут быть большие несчастия…
— Единственное, что я могу сделать, — это отыскать Гучкова и предупредить его…
— Да-да… Найдите его и немедленно приезжайте оба на Миллионную, 12. В квартиру князя Путятина…
— Почему на какую-то квартиру?..
— Там великий князь Михаил Александрович… и все мы там собираемся… пожалуйста, поспешите…
Шульгин растерянно положил трубку на рычаг.
— Где Гучков? — обернулся он к своему проводнику.
— На митинге рабочих в железнодорожных мастерских…
"Немедленно туда, — подумал Шульгин, но под рукой в кармане зашуршал конверт с текстом отречения. — Рабочие могут отобрать документ… Если так все страшно, как говорит Милюков… Что делать?"
Зазвонил телефон. Служащий снял трубку. Вытянулся, словно сделал трубкой на караул.
— Вас опять… наш начальник — Бубликов…
— Василий Витальевич! Это я — Бубликов. Я, знаете, на всякий случай послал к вам человека… совершенно верного… он найдет вас на вокзале скажет, что от меня… Можете ему все передать и доверить… Понимаете меня?
— Понимаю…
