В ночь на двадцать девятое испытанные революционные полки — Волынский, Павловский, Финляндский, Московский и другие составляют свои сводные отряды и выходят на позиции в десяти верстах южнее столицы. Железнодорожники саботируют отправку воинских эшелонов на Балтийской и Варшавской дорогах. Выход на Николаевскую дорогу по соединительной ветке на Тосно разобран рабочими-путейцами… Ночь проходит в тревожном ожидании.
На следующий день с раннего утра в мятежных войсках, двигавшихся на Петроград, начались митинги и собрания. В Туземную дивизию прибыла многочисленная делегация Мусульманского военного комитета. Через час дивизия сделалась небоеспособной. «Отцы-офицеры» потеряли всякую власть над людьми, которые не говорили по-русски и считались поэтому особенно надежной воинской силой.
В Кременце, где держал свою Ставку главнокомандующий Юго-Западным фронтом генерал Деникин и где корниловский дух в штабе был особенно силен, еще 28-го числа войсковые комитеты по заявлению эскадрона ординарцев, разоблачившего контрреволюционную деятельность главнокомандующего и его офицеров, арестовали весь штаб фронта.
Корниловская авантюра умирала. Двадцать девятого августа был опубликован указ Временного правительства Сенату об отчислении от должности с преданием суду за мятеж генералов Корнилова, Романовского, Эрдели, Лукомского, Деникина, начальника его штаба Маркова. Пошло в войска распоряжение об аресте обер- и штаб-офицеров, активно участвовавших в заговоре.
Революционные солдаты и петроградские рабочие пресекли попытку установить военную диктатуру. Но грозовые тучи не ушли с горизонта революции. Главный корниловец — Керенский — удержался у власти. Более того, следуя логике бонапартизма, Временное правительство организовало Директорию — по образцу наполеоновской 1795 года из пяти членов: Керенского председателя, Терещенко — министра иностранных дел, Верховского — нового военного министра, Вердеревского — нового морского министра и Никитина министра почт и телеграфов.
Буйный сентябрьский ветер гулял по Дворцовой набережной. С Александра Ивановича Коновалова чуть не сорвало котелок, когда он вышел из своего авто у дома Терещенко. Сбросив английское пальто на руки швейцара и отдав ему неизменный, словно он прибыл из Сити, зонтик, Коновалов подумал завистливо, что зря он не купил такой же дворец у какого-нибудь князя, переезжая в Петроград, как это сделал умненький Терещенко. Выходит, что Михаил Иванович, живя по соседству с царской и великокняжескими резиденциями, его явно обскакал — ведь он платил за этот дом еще в начале войны, а теперь цены выросли и стоимость такого особняка многократно увеличилась. А он-то, дурак, снял только квартиру. И это с его-то доходами! Да он три таких дворца мог купить вместе с начинкой из старинной мебели, картин и фарфора!
Мажордом проводил гостя в кабинет, где уже вели неторопливую беседу Терещенко и Бьюкенен. "Интересно, сколько времени сидит здесь посол Британии? Какие вопросы они решили за моей спиной? — мелькнули мысли Коновалова. — И здесь ведь может меня обскакать Терещенко… Из молодых — да ранний!.."
Высокого роста, с пробором в черных волосах, гладко выбритый, без усов, что представляло собой известный вызов обществу, в отлично сшитом у лондонского портного костюме, поднялся из темно-красного сафьянового кресла навстречу новому гостю хозяин дома. Улыбка, демонстрируя смесь дружелюбия, гостеприимства, понимания собственного веса, чуть приоткрыла белые зубы. Посол Бьюкенен тоже встал и поклонился.
Мажордом пододвинул третье кресло к столику с сигарами и бренди, за которым устроились Терещенко и Бьюкенен. Коновалов удобно уселся и взял себе сигару. Аккуратно обрезав ее кончик, прикурил. Затем достал элегантные карманные часы на толстой цепочке, щелкнул крышкой и сказал, обращаясь к хозяину дома:
— Михаил Иванович, как условились, я пригласил сюда комиссара Временного правительства Полякова, чтобы он рассказал нам о делах в армии… Он будет через десять минут.
— Превосходно! — глубоким басом изрек Бьюкенен.
Гриша появился точно в назначенный срок. Он был одет "под Керенского", то есть в коричневый френч, желтые с крагами ботинки, прическа «ежиком», тоже "под Керенского".
— Мой бывший секретарь, а теперь комиссар… — представил его Коновалов.
В июне, когда Гриша доложил Коновалову, что генерала Соколова застрелили солдаты во время бунта, чему он сам был свидетелем, Александр Иванович еще не изменил к секретарю своего доброго расположения. Но когда он случайно узнал, что Гриша просто спраздновал труса, что Соколов остался жив и невредим и по-прежнему служит в штабе Западного фронта, Александр Иванович вычеркнул Григория из своей души и штата, но оставил его в комиссарах. Тем более что некоторые выгоды это приносило, поскольку он изредка приглашал к себе Григория, получал от него информацию о состоянии дел в армии, военном ведомстве и правительстве, оплачивая ее единовременными гонорарами.
