(В докладе правительственной комиссии, которая исследовала причины поражения Второй армии, было сказано, что в окружении русские солдаты «дрались героями, доблестно и стойко выдерживали огонь и натиск превосходящих сил противника и стали отходить лишь после полного истощения своих последних резервов… офицеры и нижние чины честно исполнили свой воинский долг до самого конца!») Александр Васильевич Самсонов, задыхаясь от приступа астмы, лично – с револьвером в руке – водил солдат в безумные атаки против немецких пулеметов.
– Зачем вам это? – не раз укорял его Постовский.
– Я должен умереть, – отвечал Самсонов.
– Подумайте о молодой жене. О своих детях!
– Жена найдет себе другого, как поется в песнях, а дети будут гордиться именем своего отца…
На перекрестках лесных просек немцы установили пулеметные кордоны, по дорогам курсировали их блиндированные автомобили. Железнодорожные бронеплатформы посылали в стан окруженных крупнокалиберные «чемоданы». Прусская полиция и местные жители, взяв на поводки доберман-пинчеров, рыскали по лесам и болотам. Очевидец писал: «Добивание раненых, стрельба по нашим санитарам и полевым лазаретам стали обычным явлением». В загонах для скота держали толпы пленных, а раненым не меняли повязок. «Вообще, – вспоминал один солдат, – немцы с нами не церемонились, а старались избавиться сразу, добивая нашего брата прикладами». Один раненый офицер (позже бежавший из плена) писал: «Пруссаки обращались со мною столь бережно, что – не помню уж как – сломали мне здоровую ногу… они курили и рассуждали, что делать со мною. Один предлагал сразу пристрелить „русскую собаку“, другой – растоптать каблуками мою физиономию, а третий настаивал, чтобы повесили…»
Людендорф иногда сам допрашивал пленных:
– Где ваш генерал Самсонов?
Ошеломленные чистотой русского выговора, ему отвечали:
– Самсонов остался со своей армией.
– Но вашей армии более не существует.
– Как? Она ведь еще сражается…
Берлинские газеты откровенно писали: «Вся эта попытка (прорыва из окружения) являлась чистым безумием и в то же время геройским подвигом… русский солдат выдерживает потери и дерется даже тогда, когда смерть является для него неизбежной». Немцы методично прочесывали темень кустов разрывными пулями, они пронизывали лесной мрак лучами прожекторов. Рядом с генералом Мартосом пулеметная очередь разрезала пополам генерала Мочуговского, начальника его штаба. Адъютант на призывы Мартоса не откликался (а вместе с ним пропали все документы и компас). Мартос остался с двумя казаками, лошадей они вели в поводу. Прожектор высветил их, послышалась немецкая речь. Мартос вскочил на коня, но конь был сразу убит. Мартос упал, застряв ногой в стремени…
Так он оказался в плену. С него сорвали именное «золотое оружие» и отвезли в штаб Восьмой армии. Людендорфу, замечу я, не хватило воинского благородства, и он, как последний хам, стал издеваться над пленным Мартосом:
– Вы считали версты до Берлина, но теперь мы станем считать мили до вашего Петербурга… Глупо! Неужели ваши головотяпы способны побеждать нас, лучшую в мире армию?
– Позвольте! – возмутился Мартос. – Сначала в роли головотяпов были вы – немцы… Это я, а не вы, уставал пересчитывать трофейные пушки, это мы сбились со счета, пересчитывая ваших пленных. Наконец, вы раздавили меня не превосходством в полевой тактике, а только количеством… Так?
Людендорф недовольно фыркнул и вышел[16]. Гинденбург хуже Людендорфа владел русским языком, но был вежливее.
– Вы должны успокоиться и поспать, – сказал он Мартосу, пожимая ему руку. – А мы вернем вам «золотое оружие» как достойному противнику, которому сегодня не повезло…
Оружия, конечно, не вернули. И даже не покормили. Благороднее всех оказался Макс Гоффман, который достал из сумки сверток с бутербродами и протянул его Мартосу:
– Поешьте… коллега. Забыл, как вас зовут?
– Николай Николаевич.
– Верно! Мы с вами уже встречались.
– Где? – удивился Мартос.
– Еще на полях Маньчжурии… помните? Я был приставлен к армии Куропаткина в роли военного наблюдателя…
Мартос, вестимо, не знал, что сталось с корпусом Клюева, куда подевался Самсонов и его штаб. Комусинский и Грюнфлисский леса стали безымянной братской могилой для остатков разбитой армии. Здесь, в непролазных болотных чащобах (если верить документам), попали в окружение около 30 тысяч человек, уже расстрелявших патроны, и около 200 орудий с прислугой, расстрелявшей снаряды. Сообща было решено пробиваться на родину группами – на штыках! Самсонов, страдая удушьем, все еще доказывал Постовскому, что ему позора не пережить.
– Прекратите! – раздраженно отвечал ему тот. – Не имеете права так думать. В конце-то концов, ваша совесть чиста…
– Где Клюев?
– Его левая колонна, говорят, полностью уничтожена, зато правая еще сражается, а среднюю он ведет сам.
– Мартос?
– Ходят слухи сомнительных очевидцев, будто его в куски разнесло снарядом, когда он садился в автомобиль.
– А где… я? – вдруг вопросил Самсонов.
– Про вас говорят, что от вас ничего не осталось, ибо кто-то видел, как вы исчезли в облаке разрыва снаряда.
