Мимо озирающегося митрианца пробежали два оборванных подростка, таща на стену здоровенные пуки новеньких тисовых стрел из арсенала. Бомбах, коему довелось в свое время оружным постоять и под стенами, и на стенах, приметил, что стрелы зажигательные — головки туго обмотаны просмоленной паклей. Вдоль всей стены, под лесами, занимая едва не половину крепостного двора, молча и терпеливо мокли люди. Почти все они были безоружны, некоторые держали на руках детей. Брат Бомбах навидался на своем веку достаточно беженцев, чтобы с первого взгляда понять, откуда взялась и из кого состоит испуганно притихшая орава. Второй же взгляд открыл ему еще кое-что.
Беженцев собралось много. Гвардейцев же, напротив, насчитывалось едва не вдвое меньше против обычного гарнизона, притом большей частью они, лишенные какого бы то ни было четкого руководства, сбивались в кучки на крепостном дворе, не слишком превосходя горожан боевым духом. Бомбах скользнул взглядом по стенам. Да, лучники стояли на своих местах — с полдюжины или, возможно, человек десять.
Пока скогры не нападают. Но если решат напасть…
Он постоял мгновение и решительно двинулся к молчаливой толпе.
— Мир вам, братие, сестры и возлюбленные чада! — привычно начал он. — Тяжкое испытание ниспослал нам ныне Дарующий Свет, дабы укрепились в борьбе руки наши, и возросла вера наша в святое дело, и…
…и сбился.
Несколько человек, стоящих или сидящих ближе других, нехотя повернули головы, прочие вообще не обратили внимания. Фальшиво-бодрый призыв не произвел на измученную и продрогшую паству никакого впечатления.
Брат Бомбах кашлянул и присел на корточки. Дождь продолжал монотонно барабанить по спине, по лысине звонаря, крупными холодными каплями стекая на глаза и за шиворот.
— Что там, в городе? — негромко спросил он ближайшего беженца, мосластого красильщика в кожаном фартуке, с навечно въевшимися в руки красными и зелеными разводами.
— Жуть, — так же вполголоса ответил тот с унылым выражением на длинном, будто сведенном кислой гримасой лице. — Говорят, будто ничто их неймет — ни меч, ни огонь. Токмо магия их и держит. Как магики королевские выдохнутся — тут и конец всему.
— Что самое паскудное, — сказал рядом рослый бакалейщик с Цветочной улицы, коего Бомбах немного знал, — ладно бы какие гады подземные или там отродья колдовские, вроде того умруна, что давеча затоптали на Медовой. Так ведь нет — твой же сосед тебе кадык пытается вырвать! Сорок лет рядом жили душа в душу, друг к другу через калитку в гости ходили. Нынче вечером — светлые боги! Дверь в щепы, вваливается тварь страшная… я ее в топоры, ан глядь — это ж Карф, сапожник с соседнего двора! Шипит, плюется, когтями машет… еле я ноги унес… Что ж стряслось такое, ни с того ни с сего…
— Поговаривают, кое-кто в митрианских святилищах укрылся, — пробормотал третий. — Вроде они храмы не трогают, стороной обходют. Опасаются, значит.
— Опасаются, — подтвердил брат Бомбах. — Я ведь видел их, одержимых, ну как тебя сейчас — руку протянуть. И вот он я, пощупай — живой! Не подпускает их Свет Истинный, верно говорю, люди! Вера наша щитом нам послужит супротив порождений Тьмы!
— Свет-то оно, конечно, свет, — вздохнул унылый красильщик. — Только где ж его взять на всех, истинного-то? Точно говорю, пропадем здесь, как кролики в садке…
— Верно… Сожрут всех… Чего и говорить… — забормотали вокруг. Звонарь сокрушенно качал головой, про себя радуясь, что привлек наконец хоть какое-то внимание. К разговору начали прислушиваться те, кто сидел поодаль, некоторые, чтобы лучше слышать или вставить слово, подтягивались ближе, и вот уже вокруг митрианца в истрепанной рясе само собой возникло плотное живое кольцо.
— Тебя как звать, добрый человек? — спросил вдруг Бомбах у бакалейщика с Цветочной, встав на ноги и умышленно возвысив голос. — Видал тебя в лавке не один раз, да все недосуг было имя спросить.
— Вольдом кличут, — хмуро отозвался лавочник.
— Где ж семейство твое, Вольд? Никак бросил их?
— Говори да не заговаривайся! — вспыхнул здоровяк. — Скорее я себя нелюдям на поживу отдам, чем Ренату с детишками! Вон они сидят, где посуше…
— Так как же ты спасся? — в изумлении воскликнул звонарь, всплеснув руками. — Их же, скогров проклятущих, ни сталь не берет, ни огонь, ни вода! Или ты магик?
— Как, как… — буркнул бакалейщик. — Отмахался топором — и ходу в замок… Страшные они, ясное дело, но жить захочешь — отобьешься и от ледяного демона…
— А ведь ты и с оружием небось ловок, — гнул свое митрианец. — И ежели снова случится за жену да за детей на бой выйти — выйдешь, пожалуй… Да ты ведь и не один здесь такой молодец, а? Эй, люди! Мужи доблестные! Есть среди вас такие, кто за свою семью и собственную жизнь не встанет насмерть?
Согласный гул многих голосов уверил звонаря, что тот нашел наконец правильный подход. Множество лиц обратились теперь к брату Бомбаху. Монах открыл было рот, намереваясь закрепить достигнутый успех, но тут прямо перед ним выскочил красильщик и завопил срывающимся голосом, потрясая сжатыми кулаками над головой митрианца:
