– От голода. Я ведь весь день был в дороге.
– От голода! А почему сразу же не пошел к хозяину с докладом?
– Я собирался, только решил сперва помыть ноги.
– Отговорки, пустые отговорки! На кухне мне рассказали, будто большую часть товара ты умудрился разбить. Это правда?
– Да.
– Вот я и думаю, что ты нарочно не пошел ко мне с извинениями. Решил придумать какую-нибудь историю, обратить все дело в шутку или попросить поваров не выдавать тебя. На этот раз я тебя проучу. – Офуку схватил Хиёси за ухо и дернул изо всех сил. – Ну давай, выкладывай!
– Прошу прощения.
– Совсем разболтался. Пора разобраться с тобой как следует. Пошли к отцу.
– Прости меня, пожалуйста. – Сейчас голос Хиёси действительно походил на жалобный крик обезьяны.
Офуку, все еще крепко держа его за ухо, повел Хиёси к дому. Тропа, ведущая от склада к воротам в сад, терялась в зарослях бамбука.
Хиёси внезапно остановился.
– Послушай-ка! – сказал он, стряхнув с себя руку Офуку и глядя ему прямо в глаза. – Хочу кое-что тебе сказать.
– Что еще такое? Я здесь хозяин, не забывай! – дрожащим голосом отозвался Офуку, побледнев.
– Поэтому я выполняю твои приказания. Офуку, неужели ты забыл о прежних годах? Мы ведь с тобой дружили в детстве.
– Что было, то прошло.
– Положим, но тебе не следует забывать об этом. Помнишь, как тебя обижали и дразнили китайчонком? Кто тогда заступался за тебя?
– Помню.
– Тебе не кажется, что ты мне кое-чем обязан?
Хиёси говорил сурово. Он был гораздо ниже ростом, чем Офуку, но выглядел не по годам серьезным.
– Другие работники тоже жалуются, – добавил он. – Все говорят, что хозяин очень хороший, а вот у молодого нет ни жалости, ни стыда. Тебе, никогда не знавшему ни нужды, ни тяжелой работы, следовало бы послужить в чужом доме. Только посмей еще раз накинуться на меня или кого другого! Держись тогда! Не забывай, что я – родственник ронина из Микурии! В его в войске больше тысячи человек. Он может стереть с лица земли ваш дом за одну ночь!
Нелепые угрозы, лившиеся потоком из уст Хиёси, и огонь, горевший в его в глазах, привели трусливого Офуку в ужас.
– Господин Офуку!
– Господин Офуку! Где вы, господин Офуку!
Слуги повсюду разыскивали молодого хозяина, но он не решался откликнуться, завороженный пристальным взглядом Хиёси.
– Тебя зовут, – сказал Хиёси и добавил повелительным тоном: – Можешь идти, но не забывай моих слов.
Хиёси повернулся к Офуку спиной и не спеша направился к черному ходу в дом. Потом он с волнением ждал, накажут ли его, но ничего не произошло. Все сделали вид, будто ничего не случилось.
Приближался конец года. Пятнадцатилетние юноши в деревнях и городах в это время обычно праздновали совершеннолетие. Никто и не подумал вручить подарок Хиёси, не говоря уж о том, чтобы устроить ему праздник. Но время было новогоднее, поэтому он уселся в углу с остальными работниками и накинулся на угощение.
«Есть ли новогодние рисовые колобки у матери и Оцуми?» – горько размышлял он. Их семья сеяла рис и просо, но он помнил несколько новогодних праздников, когда у них не было положенных блюд на столе. Его сотрапезники между тем ворчали:
– Вечером к хозяину пожалуют гости, придется нам опять сидеть не шелохнувшись и выслушивать в сотый раз его рассказы.
– Я скажу, что у меня разболелся живот, и отпрошусь спать.
– Невыносимая скука. Особенно на Новый год!
Два-три раза в год Сутэдзиро созывал к себе множество гостей – гончаров из Сэто, важных заказчиков из Нагои и Киёсу вместе с семьями и непременно самураев, родственников, знакомых и даже знакомых своей родни. Под вечер в доме начинался переполох.
Сегодня Сутэдзиро пребывал в необычайно приподнятом настроении. Он встречал каждого гостя низким поклоном и извинялся за то, что в минувшем году не уделил ему должного внимания. В чайной комнате, украшенной изысканным цветком, красавица жена Сутэдзиро подносила гостям чай. Посуда поражала редким изяществом.
В конце прошлого столетия князь Асикага Усимаса превратил чаепитие в ритуал, совершенный, как искусство. Чайная церемония постепенно проникла в среду простых людей, и вскоре чай стал душой жизни народа. В небольшой чайной комнате, украшенной одним цветком и единственной чашкой чаю, полагалось отринуть превратности жизни и человеческие страдания. В мире, погрязшем в скверне, чайная церемония настраивала людей на возвышенные мысли и чувства.
– Позволительно ли мне обратиться к хозяйке дома? – произнес огромного роста воин, пришедший вместе с другими гостями. – Меня зовут Ватанабэ Тэндзо, я друг вашего родича Ситиробэя. Он пригласил меня с собой, но, к глубочайшему сожалению, заболел, так что я оказался незваным гостем.
Тэндзо вежливо поклонился. Несмотря на хорошие манеры, грубоватые черты лица выдавали в нем деревенского самурая. Жена Сутэдзиро подала ему чай в желтой чашке работы гончаров из Сэто.
– Я не знаю этикета чайной церемонии, – сказал Тэндзо, оглядываясь по сторонам. – В доме столь достославного и богатого господина посуда несравненного качества. Простите за дерзость, но не принадлежит ли чашка, которую вы держите в руках, работе мастеров из школы Акаэ?
