Каждый раз, когда мать Хиёси наведывалась в кладовую, она впадала в глубокое отчаяние. Зачем бы она ни шла – за соленьями, за зерном или за дровами, – что-нибудь непременно оказывалось на исходе. При мыслях о будущем ком подкатывал к горлу. У нее было только двое детей – шестилетний Хиёси и девятилетняя дочь Оцуми, – и оба, понятно, еще не могли по-настоящему ей помочь. Муж, искалеченный в бою, все время неподвижно сидел у очага и глядел в одну точку под висящим чайником, даже летом, когда в очаге не разводили огня.
«И эти вещи… Хоть бы они сгорели», – думала она.
В сарае у стены стояло копье с черным дубовым древком, над ним висели шлем пешего воина и нечто, похожее на часть старых доспехов. В дни, когда ее мужу доводилось воевать, это снаряжение было самым ценным его достоянием. А сейчас оно было покрыто пылью и ни на что не годно, подобно своему хозяину. Она каждый раз при виде оружия и доспехов содрогалась от отвращения. Мысли о войне леденили ей душу.
«Что бы ни твердил муж, мой Хиёси никогда не станет самураем», – решила она для себя.
В пору сватовства Киноситы Яэмона она считала, что самурай – самый достойный жених. Небольшой дом в Гокисо, в котором она родилась и выросла, принадлежал самурайскому роду, и хотя Яэмон был всего лишь пешим воином, он входил в число соратников Оды Нобухидэ. Когда они стали мужем и женой, дав обет «нажить тысячу коку риса», оружие и доспехи служили символом их надежд, более важным, чем домашняя утварь, которой ей хотелось обзавестись. Ныне эти бессмысленные предметы, без сомнения, будили воспоминания о счастливой поре их супружества. Как далеки юношеские мечты от действительности. Суровая участь подтачивала мать Хиёси под самый корень. Ее муж стал калекой, не успев прославиться в бою. Поэтому он вынужден был уйти со службы у князя. Первые полгода они едва смогли прокормиться, и в конце концов Яэмону пришлось заняться крестьянским трудом. Сейчас он уже не способен даже на работу в поле.
Пришлось женщине взяться за дело. Прихватив с собой обоих детей, жена Яэмона собирала листья шелковника, пахала, молотила просо, ежедневно борясь с нищетой. Но что же дальше? Много ли сил осталось в ее тонких руках? При мысли об этом на сердце становилось холодно, как в пустом амбаре… Она с трудом собрала еды на ужин – просо, немного сушеной редьки. Ей не исполнилось еще и тридцати, но тяжелые роды Хиёси придали ее коже цвет неспелого персика.
– Хиёси, я тут.
Хиёси помчался на голос матери и ухватил ее за руку, в которой была бамбуковая корзинка с едой.
– Сегодня я встретил на берегу одного твоего знакомого!
– Кого же?
– Самурая! Като, а дальше забыл. Он сказал, что знает тебя, и передал тебе поклон. Он положил руку мне на голову! Он долго со мной говорил!
– Это, верно, Като Дандзё.
– Он был с целым войском! Они возвращались после сражения. И конь у него отменный! Кто он?
– Дандзё живет неподалеку от храма Комёдзи.
– Правда?
– Он помолвлен с моей младшей сестрой.
– Как это – помолвлен?
– Что ты пристаешь?
– Я просто спрашиваю.
– Они собираются пожениться.
– Значит, он станет мужем твоей сестры? – Хиёси необычайно обрадовался этой новости и рассмеялся.
Мать, глядя на его хищную ухмыляющуюся мордочку, поневоле сравнила сына с беспокойным зверенышем.
– Мама, у нас в амбаре лежит такой большой меч, да?
– Ну меч. На что он тебе?
– А можно я возьму его? Он такой старый! Папе он все равно не нужен.
– Опять играть в войну?
– А что в этом плохого? Можно?
– Нет! Ни в коем случае!
– Но почему?
– Сам подумай, что скажут, если сын крестьянина начнет расхаживать с мечом.
– Но ведь когда-нибудь я стану самураем! – Хиёси топнул ногой, как ребенок, которому не дали игрушку. Он понял, что просить бесполезно.
Мать поглядела на него, и слезы навернулись ей на глаза.
– Глупенький! – обругала она его и, неловко стерев слезы, потащила за руку. – Хоть немножко помоги сестре, воды принеси!
– Нет! Нет! – сопротивлялся Хиёси, упираясь пятками в землю. – Нет! Ненавижу тебя! Дура! Ни за что!
Мать настойчиво тянула его за руку, но в этот миг из окна, занавешенного бамбуковой циновкой, послышался кашель и потянуло дымком из очага. Услышав голос отца, Хиёси сразу же понурился и примолк. Яэмону было под сорок, но, обреченный прожить остаток дней калекой, он обладал резким, хриплым голосом мужчины за пятьдесят.
– Вот пожалуюсь отцу, что с тобой нет сладу! – Пальцы матери разжались.
Хиёси закрыл лицо руками и тихонько заплакал.
Глядя на маленького мальчика, дерзкого не по годам, мать сокрушенно думала о том, что из него вырастет.
– Онака! Почему ты опять кричишь на Хиёси? Зачем воевать с собственным сыном да еще и плакать? – спросил Яэмон из-за окна болезненно-раздраженным тоном.
– Тогда сам накажи его! – укоризненно возразила Онака.
– За что же? – рассмеялся Яэмон. – За то, что он хочет поиграть с моим старым мечом?
– Да.
– Он ведь только хотел поиграть.
– Ему нельзя.
– Он ведь мальчик, к тому же мой сын. Что в этом дурного? Ну-ка, дай ему меч!
Онака изумленно поглядела в сторону окна и обиженно закусила губу.
