– «По приказу его светлости князя Оды Нобунаги вам надлежит прибыть в столицу, чтобы его светлость смогли произвести смотр войск перед их выступлением на запад». Мы выступаем в час Петуха. В оставшееся до этого время воинам надлежит поесть, накормить лошадей и отдохнуть.
Чудное это было зрелище, когда тринадцать тысяч человек принялись кашеварить в чистом поле. А тем временем снова велели собраться корпусным военачальникам – на сей раз в роще у храма Хатимана. Здесь, в тени деревьев, пели цикады, а воздух казался свежим и прохладным, как вода.
Незадолго до этого из храма доносились молитвенные хлопки ладоней. Судя по всему, Мицухидэ и его военачальники молились богам. Мицухидэ уже сумел убедить себя в том, что им движет не только ненависть и жажда мести по отношению к Нобунаге. Страх перед возможностью окончить свои дни подобно Араки или Сакуме побудил его толковать свой нынешний замысел как акцию вынужденной самообороны; он ощущал себя зверем, загнанным в угол, и, чтобы уцелеть, он должен был ударить первым.
Расстояние от здешнего храма до храма Хонно составляло всего пять ри, а там под весьма ненадежной защитой находился сейчас его заклятый враг. Такая возможность и впрямь выпадает только раз в жизни. Осознавая, что измена так или иначе остается изменой, Мицухидэ был не в силах сосредоточиться на молитве. Но искать каких-то еще оправданий своим действиям ему тоже не требовалось: он помнил все злодеяния Нобунаги за последние двадцать лет. И хотя он верой и правдой служил Нобунаге все эти годы, в душе Мицухидэ тосковал по былому сёгунату, ныне пришедшему в упадок.
Военачальники в полном сборе ждали снаружи. Походный стул, приготовленный для Мицухидэ, пустовал. Оруженосцы Мицухидэ объяснили собравшимся, что он все еще в храме и должен вот-вот появиться. Вскоре из храма вышли все его приближенные, а вслед за ними и сам Мицухидэ в сопровождении Тосимицу, Мицухару, Мицутады и Мицуаки.
– Все ли командующие корпусов в сборе? – осведомился Мицухидэ.
С молниеносной быстротой площадь перед храмом окружили воины. Мицухидэ настороженно огляделся по сторонам, безмолвное предостережение читалось в глазах его военачальников.
– Вам могут показаться излишними предосторожности, которыми я обставил эту встречу, – сказал Мицухидэ. – И главным образом потому, что речь идет о моих ближайших соратниках, которым я целиком и полностью доверяю. Но не спешите осуждать меня за это: эти меры приняты исключительно для того, чтобы объявить вам о великом и долгожданном событии – о событии, которое предопределит судьбу всей страны, а для нашего клана будет означать или небывалое возвышение, или бесславную гибель.
И он поведал им о своих намерениях. Мицухидэ перечислил воинам обиды, которые ему довелось претерпеть от Нобунаги, – унижение в Суве, унижение в Адзути и последнее оскорбление – приказ принять участие в западном походе под началом Хидэёси. Затем он напомнил воинам длинный список имен всех тех, кто долгие годы верой и правдой служили Нобунаге и были впоследствии обречены на самоубийство. Именно Нобунага, по его словам, постоянно попирал справедливость, разрушал культуру, злоумышлял против традиций и вверг в итоге страну в хаос. Он закончил речь стихами собственного сочинения:
Прочитав стихотворение, Мицухидэ невольно почувствовал жалость к самому себе и слезы покатились у него по щекам. Его старшие соратники тоже заплакали. Некоторые даже закусили рукав зубами, другие пали ниц, касаясь земли лбом. И лишь один человек удержался от слез – это был испытанный во многих боях Сайто Тосимицу.
И вот он начал речь, желая пресечь появление слабости и обратить ее в жажду мести:
– Мне кажется, его светлость открыл перед нами свою душу, потому что он уверен в том, что на нас можно положиться. Если оскорблен князь, его приверженцы умирают. Да и разве одного только нашего господина оскорбили и унизили? Моим старым костям отпущено уже совсем немного времени, но если падет князь Нобунага, а мой господин станет правителем всей страны, я умру без малейших сожалений.
Мицухару взял слово следующим:
– Каждый из нас считает себя только частью его светлости и надеется послужить его правой рукой. Поэтому, раз уж он принял такое решение, у нас нет другого выбора. Мы должны быть вместе с ним до последнего часа.
Все остальные военачальники вторили словам своих соплеменников. Глаза у всех пылали огнем, что могло означать только одно: окончательное и бесповоротное «да». Когда Мицухидэ поднялся со своего походного стула, присутствующих охватил неподдельный восторг. Они хором поздравили его – таков был в те времена торжественный ритуал, совершаемый перед уходом на войну.
Ёмода Масатака поднял взгляд на небо и призвал собравшихся душой и мыслями подготовиться к тому, что им предстояло.
