Ясумаса и Синроку ушли первыми. Они отправились в собственный лагерь. Гэмба велел оруженосцу привести любимого коня. В сопровождении десятка всадников он отбыл в ставку на горе Накао.
Только что наведенная дорога между горой Юкиити и ставкой на горе Накао была четыре кэна в ширину и тянулась на два ри по гребню гор. Вдоль дороги зеленели вешние побеги. Гэмба, нахлестывая коня, созерцал их и поневоле впадал в мечтательное настроение.
Ставка на горе Накао была окружена частоколом в несколько рядов. Проезжая через ворота, Гэмба всякий раз называл свое имя и, не удостоив стражников взглядом, мчался дальше.
Когда он направился проехать в ворота главной цитадели, начальник тамошней стражи внезапно и дерзко остановил его:
– Стойте! Куда вы?
Гэмба, придержав коня, уставился на смельчака:
– Это ты, Мэндзю? Я приехал повидаться с дядюшкой. Он у себя или в ставке?
Мэндзю, нахмурившись, сердито сказал Гэмбе:
– Соблаговолите спешиться.
– Что такое?
– Эти ворота расположены поблизости от ставки князя Кацуиэ. Не важно, кто вы такой, не важно, насколько вы спешите, но въезжать сюда верхом строжайше воспрещено.
– Ты, Мэндзю, имеешь наглость говорить мне такое? Мне!
Гэмба был взбешен, однако воинский закон требовал и от него неукоснительного послушания. Он спешился и, бросив грозный взгляд на Мэндзю, прорычал:
– Где мой дядя?
– Он проводит военный совет.
– Кто участвует?
– Военачальники Хайго, Оса, Хара, Асами и князь Кацутоси.
– Раз так, я немедленно присоединюсь к ним.
– Сперва я обязан доложить о вашем прибытии.
– В этом нет нужды!
Гэмба чуть ли не силой прорвался внутрь. Мэндзю с досадой смотрел ему вослед. Вызов, который он только что, рискнув собственным добрым именем, бросил княжескому племяннику и любимцу, был навеян не только требованиями закона. Он давно хотел любым способом дать понять Гэмбе, что его поведение недопустимо.
Заносчивость Гэмбы объяснялась просто – привязанностью, которую испытывал к нему Кацуиэ. Когда Мэндзю наблюдал, какую слепую доверчивость питает господин Китаносё к собственному племяннику, как он ему все прощает, то волей-неволей начинал беспокоиться о будущем. По меньшей мере нельзя было позволять Гэмбе именовать князя и главнокомандующего дядюшкой.
Гэмбе было безразлично, что думает о нем Мэндзю. Он прошел прямо в ставку и, не удостоив никого из собравшихся взглядом и приветствием, шепнул дяде на ухо:
– Когда закончишь, я хотел бы кое-что обсудить с глазу на глаз.
Кацуиэ скомкал и наскоро завершил совет. Когда военачальники один за другим ушли, он откинулся на походном стуле и доверительно переговорил с племянником. Разговор начался с того, что Гэмба, посмеиваясь, вручил Кацуиэ письмо Сёгэна, словно заранее знал, что доставит господину Китаносё огромное удовольствие.
Кацуиэ и впрямь обрадовался полученному известию. Заговор, который он задумал и поручил осуществить Гэмбе, начал давать плоды. Сильнее, чем что-либо другое, радовало Кацуиэ то, что события развиваются так, как он задумал. Слывя умельцем плести козни, он любил, когда они достигали цели, и поэтому, прочитав письмо Сёгэна, так обрадовался, что ощутил легкое головокружение.
Целью заговора было нанесение врагу удара из глубины его собственного лагеря. Как полагал Кацуиэ, наличие в войске Хидэёси таких людей, как Сёгэн и Оганэ, создавало почву для новых происков.
Что касается самого Сёгэна, то он был уверен в окончательной победе клана Сибата, и уверенность его была непоколебима. Позже и ему суждено было раскаяться и испытать угрызения совести. Но решающее письмо было уже отослано, и не стало более причин колебаться и выжидать. Добром или худом могло все обернуться, но на следующее утро Сёгэн намеревался совершить предательство и с нетерпением ждал часа, когда к нему в крепость войдет войско клана Сибата.
Двенадцатое число, полночь. Горят костры. Единственный звук, разносящийся в тумане над горным лагерем, – скрип сосен.
– Открыть ворота! – произносит кто-то негромким голосом и принимается стучать по деревянным створкам.
Маленькое укрепление Мотояма служило ранее ставкой Сёгэну, но по распоряжению Хидэёси его заменил здесь Кимура Хаято.
– Кто там? – вопрошает страж, уставившись во тьму.
В тумане еле видна одинокая мужская фигура за частоколом.
– Позовите военачальника Осаки, – говорит незнакомец.
– Сперва ответь, кто ты и откуда пришел.
Мгновение незнакомец молчит. Дождь перемешивается с туманом, небо над головами чернее индийской туши.
– Назвать имя не имею права. Мне надо поговорить с Осаки Уэмоном, здесь, у частокола. Передай ему это.
– Ты друг или враг?
– Друг! Или ты думаешь, что врагу удалось бы пробраться в глубь наших земель так легко? Разве вы, стражи, не начеку? Будь я вражеским заговорщиком, стал бы я стучаться у ворот?
Объяснения незнакомца успокоили часового, и он отправился к Осаки.
– Кто там? – спросил тот, подойдя к воротам.
– Вы военачальник Осаки?
– Да, это я. Что вам угодно?
– Меня зовут Номура Сёдзиро, я приверженец князя Кацутоё и состою на службе у господина Сёгэна.
– Что за дело привело вас сюда глубокой ночью?
