– Что? Кацуиэ? – в изумлении пробормотал Инутиё.
Такой поворот событий оказался для него совершенно неожиданным. Ему была невыносима мысль принять этого человека, уже превратившегося в беглеца и изгнанника. Какое-то время Инутиё размышлял, не зная, что предпринять, а затем сказал:
– Что ж, выйду приветствую его.
Инутиё вместе с сыном вышел из внутренней цитадели. Пройдя последней лестницей, он оказался в темном коридоре, ведущем к главным воротам. Вдогонку за Инутиё устремился один из его личных слуг, человек по имени Мураи Нагаёри.
– Мой господин, – прошептал Мураи.
Инутиё испытующе посмотрел на него.
Мураи торопливо зашептал ему на ухо:
– Прибытие сюда князя Кацуиэ – ни с чем не сравнимый счастливый случай. Если вы убьете его и пошлете его голову князю Хидэёси, ваша былая дружба будет восстановлена безо всяких затруднений.
Инутиё внезапно ударил Мураи в грудь.
– Замолчи, – грозно прорычал он.
Мураи отшатнулся, стукнувшись спиной о дощатую стену, и едва не рухнул наземь. Смертельно побледнев, он сохранил достаточное присутствие ума, чтобы не подняться немедленно на ноги, но и не присесть на пол.
Пристально глядя на него, Инутиё заговорил с гневом и презрением:
– Прошептать князю на ухо безнравственное, подлое и трусливое слово, нечто такое, о чем стыдно думать, – это бесчестный поступок. Ты считаешь себя самураем, но Путь Воина тебе не знаком. Каким негодяем надо быть, чтобы отрубить голову человеку, униженным просителем стучащемуся в твои ворота, и только за тем, чтобы обеспечить будущее своему клану! Убить Кацуиэ, с которым я плечом к плечу сражался много лет!
Оставив трепещущего Мураи, Инутиё стремительно направился к главным воротам, чтобы встретить Кацуиэ. Князь вместо оружия сжимал в руке обломок копья, но сам, похоже, ранен не был – только лишь утомлен и безмерно одинок.
Поводья его лошади перехватил Тосинага, первым выбежавший навстречу гостю. Восемь самураев, прибывшие вместе с Кацуиэ, остались за воротами. Так что прибыл он сюда один…
– Весьма признателен. – Обратившись с вежливыми словами к Тосинаге, Кацуиэ спешился. Поглядев Инутиё прямо в глаза, он произнес во весь голос, не скрывая презрения к самому себе: – Нас победили! Нас просто разбили!
Ко всеобщему удивлению, Кацуиэ был в хорошем расположении духа. Возможно, он просто держался с подобающим спокойствием, но был далеко не так горестен и унижен, как это представлял себе Инутиё. Так или иначе, общаясь с побежденным, Инутиё стремился выказать куда большую сердечность, нежели это было ему свойственно. Тосинага понимал чувства, владеющие отцом, и стремился вести себя так же. Он помог беглецу снять с ног залитые кровью сандалии.
– Кажется, будто я вернулся домой.
Сердечность к попавшему в беду человеку успокаивает его и заставляет забыть подозрительность, смягчает бушующий в душе гнев. Сердечность – единственное, что позволяет ему надеяться, будто он не погиб окончательно и бесповоротно.
Оттаяв, Кацуиэ принялся поздравлять отца и сына со своевременным бегством с поля сражения.
– Вина за страшное поражение падает только на меня. Поневоле я навлек неприятности и на вас, но, надеюсь, вы меня простите. – Извинений от него никто не ждал. – Я вернусь в Китаносё и сумею исправить собственные ошибки, чтобы впоследствии не пришлось ни о чем сожалеть. Надеюсь, у вас найдется для меня миска рису и чашка чаю.
Злой Дух Сибата превратился в Будду Сибата. Даже Инутиё не удалось удержаться от слез.
– Принесите рису и чаю, – распорядился он. – Да поживее! И сакэ тоже.
Самым трудным для него было придумать и произнести хотя бы какие-то слова, способные утешить несчастного беглеца. Он понимал: что-нибудь сказать все равно придется.
– Говорят, вся жизнь воина состоит из побед и поражений. Если вы сумеете принять случившееся несчастье, не забывая о предопределении, то вынуждены будете признать, что гордость одержанной победой есть первый шаг на пути к неизбежному поражению, а горечь поражения – первый шаг навстречу предстоящей победе. Вечный круговорот возвышений и падений, который и есть человеческая судьба, не должен служить источником преходящих радостей и печалей.
– Именно поэтому я не оплакиваю ни сегодняшнего поражения, ни переменчивости воинского счастья, – отозвался Кацуиэ. – Мне жаль только своего доброго имени. Но, Инутиё, отдых отвлекает от мрачных мыслей. В конце концов, все и впрямь предопределено заранее.
Для Кацуиэ, каким он слыл – да и был – раньше, подобные рассуждения звучали неслыханно. Он и впрямь, похоже, не испытывал ни отчаяния, ни стыда.
Когда принесли сакэ, Кацуиэ с удовольствием выпил и, предполагая, что эта чашка для него – прощальная, угостил отца и сына Маэда. Он удовольствием отведал все бесхитростные кушанья, которые предложил Инутиё.
– Никогда еще еда не казалась мне такой вкусной, как нынче. И поверьте, я не забуду вашей доброты.
С этими словами Кацуиэ решил удалиться.
