– Его горячность принесла нам несчастье, но поправляется он после своих ран удивительно быстро. Он только и говорит о том, как бы поскорее вернуться в строй и искупить свою вину.
Хидэёси, обратившись к одному из приверженцев, задал вопрос:
– Итимацу, мы сегодня осматривали вражеские укрепления на холме Комаки. Какое из них, по-твоему, самое неприступное?
Он любил беседовать с молодыми воинами, поучая их и вместе с тем давая им возможность высказываться без условностей и лишней почтительности.
Когда затевалась такая беседа, люди в толпе молодых приверженцев Хидэёси стремились не пропустить мимо ушей ни единого его слова. Да и сами в разговоре не терялись. Молодые люди говорили все горячее, поневоле начинал горячиться и Хидэёси. Дух беседы был таков, что, глядя со стороны, можно было принять ее за товарищеский спор равных, но никак не за совещание князя с подчиненными. Но когда Хидэёси принимал решение, он сразу же менял выражение лица – и все почтительно умолкали.
Сёню, восседая рядом с Хидэёси, решил переключить его внимание на себя:
– Мне тоже хотелось бы обсудить с вами один чрезвычайно важный вопрос.
Хидэёси откинулся назад, готовясь внимательно выслушать полководца, кивнул, а затем велел оставить их вдвоем.
В зале остались только Сёню и Хидэёси. Отсюда было далеко видно во все стороны, поэтому выставлять стражу не пришлось.
– О чем пойдет речь, Сёню?
– Сегодня вы совершили осмотр войск и, полагаю, составили себе мнение. Не представляются ли вам приготовления, проведенные князем Иэясу на холме Комаки, совершенно безупречными?
– Да, они хороши, ничего не скажешь. Не думаю, что кто-нибудь, кроме самого Иэясу, сумел бы управиться так быстро и умело.
– Я тоже несколько раз объезжал вокруг все оборонительные рубежи противника. Не знаю, каким образом нам удастся прорвать их, – заметил Сёню.
– Иэясу устроил так, что нам не остается другого, кроме как встать лицом к лицу, – ответил Хидэёси.
– Иэясу понимает, что на сей раз имеет дело с достойным противником, – продолжил свою речь Сёню, – потому он и действует с таким рвением и предусмотрительностью. И нам, и нашим союзникам понятно, что мы впервые встречаемся в решительном бою с прославленным войском Токугавы. Иного решения нет, будем стоять лицом к лицу.
– Да, происходящее необычно. В последние дни даже ружейной пальбы не слышно. И это – война! Битва, в которой ни одна из сторон не хочет сражаться по-настоящему.
– Если князь позволит, я хотел бы кое-что показать…
Сёню опустился на колени, разложил на полу карту и тщательно обосновал свой замысел.
Хидэёси слушал с явным удовольствием и несколько раз в ходе рассказа кивал, но, судя по выражению лица, не собирался одобрять предложенное без серьезных оговорок.
– Если я получу ваше разрешение, то силами своего клана обрушусь на Окадзаки. Лишь только мы вторгнемся в родную провинцию клана Токугава и атакуем Окадзаки, когда Иэясу станет известно, что копыта наших коней топчут его родину, то мощь укреплений, воздвигнутых на холме Комаки, и его собственное полководческое искусство, пусть и выдающееся, потеряют всякое значение. Он оставит поле боя, не дожидаясь нашего нападения.
– Я над этим поразмыслю, – сказал Хидэёси, избегая утвердительного ответа. – Вы тоже все это еще раз хорошенько продумайте, хотя бы нынешней ночью. Попытайтесь забыть, что данный замысел принадлежит вам, попробуйте оценить его со стороны. Эта смелая и отважная затея смертельно опасна для того, кто возьмется ее воплотить.
Замысел Сёню был нов и сумел удивить даже самого Хидэёси, но ум последнего был устроен иначе, чем у Сёню.
Ведя войну, Хидэёси старался не прибегать к хитроумным замыслам и неожиданным нападениям. Полководческому искусству он предпочитал дипломатическое, быстрым и легким победам – постепенное и неторопливое овладение положением. Даже если для этого надо было запастись терпением.
– Так что не будем спешить, – сказал Хидэёси. А затем смягчил смысл сказанного: – Я приму решение за ночь. Прибудьте ко мне в ставку завтра утром.
Приверженцы Хидэёси, дожидавшиеся князя снаружи, обступили его. Когда они подошли к выходу из главной крепости, им попался на глаза странно одетый самурай, лежавший на земле неподалеку от того места, где были привязаны их кони. На голове и одной руке у самурая были повязки. Поверх доспехов на нем был белый плащ, расшитый золотом.
– Кто это?
Самурай с трудом поднял голову:
– Мне стыдно назвать имя, но меня, мой господин, зовут Нагаёси.
– Вот как? Нагаёси! Я слышал, что тебе велено оставаться в постели. Как твои раны?
– Я решил во что бы то ни стало подняться.
– Не утруждай себя так. Как только вернутся силы, ты сможешь смыть бесчестье, но торопиться сейчас некуда.
Услышав слово «бесчестье», Нагаёси заплакал.
Он достал из складок плаща письмо, благоговейно вручил его Хидэёси и вновь простерся ниц:
– Для меня будет великой честью, если вы, мой господин, это прочтете.
Хидэёси кивнул. Ему было жаль несчастного.
