— Может быть, выпьете чашку чаю, а потом примете фуро?
На поле сражения Тосимицу умел нагнать страху на любого врага, но о Мицухидэ он заботился, как добрый старый дядюшка. Вот и сейчас, когда они возвратились домой, он помог ему раздеться.
— Фуро? Да, фуро — это, пожалуй, то, что мне сейчас нужно.
И за Тосимицу он прошел в банную комнату, оборудованную в отдельном домике.
Какое-то время Тосимицу молча прислушивался к тому, как плещется в горячей воде его господин.
— Не потереть ли вам спину, мой господин? — наконец поинтересовался он.
— Пришли мальчика, — отозвался Мицухидэ. — В твоем возрасте уже не стоит понапрасну тратить силы.
— Да что вы!
Тосимицу прошел в ванную, наполнил горячей водой небольшое ведро и подошел к Мицухидэ сзади. Конечно, он никогда прежде не тер ему спину, но сейчас ему почему-то хотелось во что бы то ни стало показать князю свою преданность.
— Разве подобает военачальнику заниматься таким делом? — осведомился Мицухидэ.
Он был человеком чрезвычайно скромным и с вассалами своими держался учтиво и несколько настороженно. Трудно сказать, было ли это его достоинством или недостатком. Тосимицу считал, что Мицухидэ — человек более церемонный, чем следовало бы.
— Да будет вам, будет! Когда старый вояка идет в бой под вашими славными знаменами, его зовут Сайто Тосимицу из клана Акэти. Но Тосимицу — не член клана Акэти и до самой смерти будет помнить о том, какую честь вы ему оказали, позволив смыть грязь с вашей спины.
Засучив рукава, Тосимицу принялся тереть князю спину. Мицухидэ тем временем безучастно сидел в фуро, низко склонив голову. Он думал о том, как предан ему Тосимицу, и вместе с тем размышлял о своих взаимоотношениях с Нобунагой.
В глубине души Мицухидэ винил во всем случившемся себя самого. Но что же так огорчало его и делало таким несчастным? Разумеется, Нобунага был хорошим господином, но разве мог бы сам Мицухидэ сказать о себе, будто он предан ему в той же мере, в которой ему самому предан этот старый вассал? Какой позор! Ему казалось, будто Тосимицу смывал грязь не со спины его, а с сердца.
Вышедший из фуро Мицухидэ как бы заново родился: переменились самым разительным образом и внешний вид его, и голос. Ему было сейчас хорошо, хорошо было и Тосимицу.
— Ты совершенно прав: омовение пошло мне на пользу. Думаю, все дело в усталости и в выпитом сакэ.
— Вы чувствуете себя лучше?
— Со мной все в порядке, Тосимицу. Не беспокойся.
— Я и впрямь начал беспокоиться, потому что у вас было такое лицо… Как будто произошло нечто страшное. Ладно, позвольте доложить, что в ваше отсутствие прибыл гость, и он дожидается вашего возвращения.
— Гость? Прямо сюда, в лагерь?
— Юсё путешествует по Каи и захотел непременно повидаться с вами и осведомиться о вашем здоровье.
— А где он?
— Отдыхает у меня в комнате.
— Вот как? Что ж, пойдем навестим его.
— Он очень расстроится, если князь сам придет проведать своего гостя. Это чрезмерная честь. Я приведу его к вам.
— Нет-нет. Наш гость — человек утонченный. Давайте-ка забудем о церемониях.
В зале главного здания Мицухидэ ожидал изысканный ужин, но он предпочел разделить с гостем скромную трапезу в комнате Тосимицу.
Беседа с Юсё привела князя в хорошее настроение. Он живо расспрашивал гостя о различиях между Южной и Северной династиями Сун в Китае, интересовался художественными пристрастиями сёгуна Асикаги Ёсимасы и достижениями школы Тоса, живо обсуждал всевозможные направления в искусстве — от стиля до влияния голландских мастеров на японских художников. Судя по всему, князь был знатоком и ценителем живописи.
— Я частенько подумываю о том, чтобы в старости, удалившись на покой, продолжить занятия науками, начатые мною в юности, и может быть, даже попробовать рисовать. Не соблаговолите ли написать для меня небольшой учебник живописи?
— Разумеется, мой господин.
Юсё считал себя последователем древнекитайского живописца Лян Као. В последние годы он выработал собственную манеру, независимую от традиций Кано и Тоса, и в конце концов стал общепризнанным мастером. Но когда Нобунага попросил его расписать ширмы в Адзути, он отказался, сославшись на болезнь, однако причина была в другом. Прежде он был вассалом клана Сайто, уничтоженного Нобунагой, поэтому гордость не позволила Юсё украсить новый дворец князя Оды.
Насладившись приятной беседой, Мицухидэ безмятежно проспал всю ночь.
Воины поднялись до зари, накормили лошадей, надели доспехи, приготовили себе завтрак и стали дожидаться пробуждения своего господина. В это утро им предстояло собраться на площади перед храмом Хоё и выйти из Сувы в сторону Кофу. А затем, обойдя озеро по прибрежной дороге, с победой возвратиться в Адзути.
— Вам надо бы поторопиться, мой господин, — обратился Тосимицу к Мицухидэ.
— Ах, Тосимицу, как прекрасно я выспался! — произнес в ответ князь.
— Рад это слышать.
— Передай Юсё мои лучшие пожелания. И дай денег.
— Увы, встав сегодня утром, я обнаружил, что он уже уехал. Он поднялся вместе с воинами — еще до рассвета.
«Вот человек, которому можно позавидовать», — подумал Мицухидэ, любуясь утренним небом.
