Двое других солдат не осмелились стрелять, из страха попасть в собственных товарищей. Еще секунды не прошло, как сержант наклонился, чтобы поднять избитого английского офицера, и уже мушкет изрыгал дым и гром.
Один человек упал с мушкетной пулей в легких, а Шарп ударил окованным медью прикладом в солдата, у которого отнял мушкет и который все еще цеплялся за него ним. Приклад ударил солдата в голову, но при этом Шарп наклонился, совсем близко к истекающему кровью, рыдающему сержанту, и в комнате раздалось эхо второго выстрела — такого громкого, что он даже заглушил вопли сержанта Лавиня.
Изогнувшись, Шарп поднялся, ударил мушкетом солдата, который выстрелил впустую. Он все еще кричал, зная, что солдаты напуганы его криком и яростью, и он высвободил правую ногу, за которую еще цеплялся упавший солдат, поднялся, рыча с залитого кровью пола и нанес короткий, профессиональный удар штыком последнему из его противников, который все еще был на ногах. Дюко, раскрыв рот, стоял испуганный в дверях. У него не было никакого оружия.
Штыки столкнулись, Шарп отбил штык противника, нанес новый укол, затем кинулся вправо, к столу схватил свой палаш и закричал, торжествуя, выхватив его из ножен, и в полете через комнату с диким победным криком ударил по шее последнего солдата, разрубая кожу и кости. Он видел, что солдат начал падать и прикончил его уколом в грудь, чувствуя, как мертвец увлекает за собой вниз клинок. За секунды, буквально за несколько секунд он убил двух человек и ранил двух других.
Он повернул и высвободил клинок, затем обернулся к двери.
— Дюко!
Дверной проем был пуст.
Он пошел к двери с окровавленным палашом в руке. Его лицо превратилось в кровавую маску, мундир пропитался кровью Лавиня. Один против четверых — вот что такое стрелок! Сержант Харпер сказал бы, что бой был равным.
— Дюко! Ты ублюдок! Дюко!
Он вышел в коридор. За спиной у него рыдал и вопил сержант, подставляя сложенные чашей руки под текущую из паха кровь.
— Дюко! Ты дерьмо!
Справа послышался чей-то голос. Шарп повернулся.
Там стояли несколько французских офицеров. Они были изящны и чисты и смотрели ошеломленно на окровавленного человека с разбитым лицом и диким голосом, с палашом, с которого капала кровь.
Французские офицеры были при шпагах, но ни один не обнажил оружие.
Один из них вышел вперед — высокий человек в зеленом и розовом.
— Майор Вонн? — Это был Вериньи. Он морщился — то ли от запаха крови, то ли из-за того, как выглядел Шарп. — Майор?
— Меня зовут Шарп. — Не было никакого смысла скрываться дольше. — Майор Ричард Шарп. — Он прислонился к стене. Острие клинка упиралось в каменные плиты, и возле него образовалась маленькая лужица крови.
Вериньи, казалось, понял, о чем идет речь.
— Клянусь честью, майор, что к вам отнесутся с подобающим почетом.
Шарп кивнул в сторону двери.
— Ублюдки пытались убить меня. Тогда у меня не было никакого меча. Я защищался.
Сержант Лавинь рыдал высоким и жалким голосом, его вопли доносились из-за каменных стен комнаты.
Вериньи заглянул в дверь. Он отстранился и посмотрел в страхе на стрелка, который превратил комнату в скотобойню.
— С вами будут хорошо обращаться, майор. Вам нужен врач?
— Да. И вода. Пища. Кровать.
— Конечно.
— Постирать одежду. Ванну.
— Конечно.
Шарп убрал правую руку с рукояти палаша. Его ладонь была кровавым месивом. Она болела. Он протянул палаш левой рукой.
— Я — ваш пленный опять, как мне кажется.
— Вы сделаете мне честь, оставив меч у себя,
Шарп кивнул, затем вернулся в комнату. Он нашел ножны и портупею, но не мог закрепить их раненной рукой. Он подошел и встал над стонущим и рыдающим сержантом Лавинем, который смотрел на него и в его взгляде, казалось, боль смешивалась с удивлением, что он был побежден. Шарп посмотрел на французского генерала.
— Сэр?
— Майор?
— Скажите этому евнуху, что его желание исполнилось.
Вериньи вздрогнул, услышав голос стрелка.
— Его желание,
— Он хотел англичанина. Он получил его.
Шарпа привели в одно из зданий во дворе замка, который все еще ремонтировали, затем помогли подняться наверх, в комнату с побеленными известью стенами, с хорошей кроватью, столом и стульями, и с видом из зарешеченного окна на самый большой внутренний двор крепости. Глядя поверх приземистого здания и церкви замка, он мог видеть, что буквально каждый квадратный дюйм внутреннего двора забит фургонами с сокровищами.
Пришел врач. Раны Шарпа промыли и перевязали. Ему пустили кровь при помощи ланцета и чаши, а потом дали бренди.
В комнату втащили большую ванну, в которую вливали ведро за ведром, пока не заполнили, и он погрузился в нее. Его мундир унесли, выстирали, починили и вернули.
Он все еще был военнопленным. Двое часовых стояли у двери, выходящей на площадку лестницы, ведущей вниз во внутренний двор. Один из часовых, веселый молодой человек не старше Ангела, побрил его. Шарп не мог держать бритву в перевязанной правой руке.
