Наконец мы увидели деревья, сваленные буранами в воду. На четвереньках и ползком, обнимая мокрые стволы, мы перебрались на левый берег и сразу попали на дорогу, по которой и решили итти. Теперь итти было гораздо легче.
Изредка резкими голосами вскрикивали птицы. Деревья и скалы приобретали причудливые очертания.
По моим расчетам, надо было уже свернуть на боковые дорожки, к Чабановке.
Вдруг послышались крики, стук кованых копыт. Фыркнула машина, заскрежетала передача. Мы свернули с дороги, присели в кустах. Вскоре между деревьями показались два всадника, разговаривавшие между собой по-татарски. Винтовки лежали у них на луках седел. Запахло взопревшей лошадиной шерстью. Всадники проехали мимо нас, за ними, несколько поодаль – еще один верховой, румын на высокой лошади.
Вслед за ним показалась колонна медленно идущих людей. Впереди колонны ехала штабная бронемашина с низкими бортами и приплюснутым радиатором. Сидевший в машине немец изредка оборачивался и выкрикивал безучастным голосом:
– Шнель! Шнель!..
Отжимая арестованных от кустов, цепью, один за другим, ехали татары на своих мохнатых выносливых лошадках, покрикивая, щелкая плетьми.
Машина проехала возле нас, и между всадниками конвоя мы увидели медленно бредущих по дороге женщин. Они шли в колонне по трое. Некоторые несли на руках детей. Вот ребенок вскрикнул испуганно, как птица, и мать прикрыла ему рот, но тут же конвойный ударил ее плетью.
– Шнель! Шнель! – слышалось впереди за поворотом.
Женщины шли молча, и только один женский голос вдруг прозвучал сдавленно от неизбывного горя:
– Ой, маты моя, маты!..
Нас было четверо. У нас были гранаты и автоматы. Я мог отдать команду атаки, и ребята бы страстно выполнили ее. Но я не имел права на это.
Сквозь какой-то туман я видел татарина в мохнатой папахе, вольно, как степной кочевник, развалившегося в седле, и слышал его веселый крик:
– Бэкир! Вот ту мамашку!..
Послышался свист плети, и чей-то голос выкрикнул из колонны:
– Сволочи! За што ж мы вас годували, проклятых!
– Опять мамашка! Бэкир!
Колонну замыкали немецкие драгуны в стальных шлемах, в накидках, с перевернутыми вниз дулами карабинов. Они проехали звеньями, сонные и мрачные. В каждом звене был вьючный пулемет.
– Шнель! Шнель! – как эхо, доносилось издали.
– Бэкир! – кричал тот же веселый голос.
В эту крымскую мочь мне пришли на память слова украинской думки, слышанные мной от кубанских слепцов:
Ночью мы наткнулись на одну из застав Молодежного отряда, выставленную для охраны сборного пункта у Чабановки.
Партизаны окликнули нас, спросили пароль, осветили карманными фонариками и привели на вырубку, с четырех сторон обставленную высокими буковыми стволами.
Командир Молодежного отряда сидел на пне к нам спиной. Несколько партизан стояли возле него, положив руки на автоматы или опершись на винтовки. При свете карбидного фонаря, лежавшего у его широко расставленных ног, командир метал игральные кубики на целлулоид летного планшета.
Сопровождавшие нас остановились в почтительном отдалении, нерешительно переглянулись.
– Доложите командиру, – попросил я.
Молодой человек с круглым курносым лицом, в берете со звездочкой, с автоматом и плеткой в руках посмотрел на меня. Видимо, он колебался, и лишь после того, как я нетерпеливо повторил свою просьбу, он какой-то подпрыгивающей, осторожной походкой, будто не прикасаясь к земле ногами, обутыми в мягкие буйволовые постолы, подошел к командиру сзади, пригляделся к тому, что тот делает, и вернулся.
– Одну минутку, товарищи, – сказал он строго, – командир сейчас занят.
– Чем же он занят?
Партизан в берете скользнул по мне своими быстрыми глазами.
– Гадает.
– Гадает? – Я улыбнулся.
– Так точно. Гадает на своего друга, гвардии капитана Лагунова.
Дело в том, что я не мог назвать заставе свое имя.
И вот теперь Студников не удержался:
– Это и есть гвардии капитан Лагунов.
Командир отряда, сидевший ко мне спиной, обернулся, встал. Свет фонаря падал теперь на него снизу вверх, и я сразу же узнал Яшу Волынского. Это его антрацитовые глаза, всегда излучавшие какое-то теплое сияние, его нижняя немного оттопыренная губа, его привычка стоять, чуть склонившись набок, будто. прислушиваясь.
Яша раздвинул руками партизан, не понимавших, в чем дело, и бросился ко мне навстречу.
Так встретились мы после долгой разлуки.
Над нами нависло ночное небо. Тяжелые капли падали с ветвей буков н стучали, как ртуть. Возле карбидного фонаря на мерцавшем целлулоиде планшета лежали игральные розовые кубики с белыми точками на гранях.
Яша отпустил, наконец, мою руку.
– Кости-то правильно сказали, – произнес он. – Вот что значит, ребята, кости из греческой кофейни.
