– Конечно… Мне только показалось… А потом, Сережа, она такая красивая, какая-то огненная, налитая… Вот такая бывает в костре головня от дуба… Я залюбовалась ею вначале. Мне хотелось подойти к ней, успокоить. И вдруг… она бросилась к тебе… – Люся прильнула ко мне, замолчала и, не поднимая головы, сказала: – Я иногда боюсь своей любви к тебе. Для меня ты все. Кроме тебя, никого, – она порывисто охватила мою шею руками, и я почувствовал на своих щеках ее слезы.
Это было, может быть, первое наше настоящее объяснение в любви. Сейчас я был счастлив слышать каждое ее слово, обращенное ко мне. Эти слова все крепче и крепче связывали меня с любимой девушкой, мечты о которой долго вынашивались в моем сердце, и сейчас было так легко и просто.
Просто было взять ее голову своими ладонями, привлечь ее ближе к себе и, глядя в ее заплаканные глаза, увидеть и познать все, что было между нами недоговорено из-за молодой робости и слишком большой любви.
Люся прижалась ко мне, и я поцеловал ее. Мы пошли вверх по тропинке. Она обняла меня одной рукой, зябко дрожа всем телом. Близ поляны, в устье тропы, Люся приостановилась, ладонями пригладила свои волосы и спросила меня близким, родным голосом:
– А они не будут смеяться?
– Нет. Они тоже правильно и хорошо все поймут.
Ярко пылал костер, вверх летели искры, и столбом поднимался дым. Партизаны смотрели на нас, молчали. Мы прошли в блиндаж к Кожанову и Катерине.
Подходила весна. Мы ожидали ее с нетерпением. Она несла нам радость победы. Повеселел даже угрюмый Фатых. Он до войны работал в Солхате следователем. Его выручили из тюрьмы в одно время с Люсей. Недавно он принес из разведки вино.
– Судакское вино, Лагунов, пей! – угощал он. – Какие сочные и веселые равнины вокруг Судака, какие леса и луга! Пей!..
– На южном берегу вино лучше, – возразил я.
– На южном берегу не вино, а масло, пусть нравится, кому что подходит. Южный берег имеет нежные, душистые, бальзамические сорта винограда. «Шасла» – раз, «изабелла» – два, «александрийский мускат» – три. Вино – как масло. А сколько такого вина? Мало там вина, Сергей.
– Не так мало, Фатых. Пили люди.
– Кто мог пить то вино? А наш судакский виноград поил всю Россию. Лилась река судакского вина по всем ресторанам, гостиницам, трактирам. Спроси наших стариков – окажут. Портили его у вас сандалом, свинцовым сахаром. А здесь, смотри, какое оно; как бог дал, так ты его пьешь, Сергей. Пей!
– Надоело, Фатых.
– Вино надоело? Не может вино надоесть. Это же земля, солнце и сладкие, сахарные росы, что наливают гроздья. Ты видел такой виноград, длинный и нежный, как девичий палец, такой, как палец… твоей Луси (он выговаривал так ее имя). «Кадын-пармаю» называется тот виноград, или «девичий палец» по-русски. А еще «чауш», «шабан», «осма». Слышал такие сорта?
– Нет, не слыхал.
– Вам что? Вы кушаете и не знаете, как он называется. Вам все равно. А наш судакский виноград грубый – это хорошо. – Фатых сжал свой кулак, насупился. – Толстокожий. – Он приподнял на руке кожу и долго не отпускал, будто любуясь ею, а искоса присматривался ко мне; потер ладони, добавил: – Крупный сорт. – Теперь Фатых смотрел на меня глазами, поблескивающими красным от костра, и говорил с каким-то сладострастием: – Эти грубые, толстокожие, сильные сорта винограда созревают поздно. Пусть они не годятся на вино, к которому привык русский, ничего. Зато они переносят осенний холод, далекий путь, все невзгоды и не имеют запаха… не имеют. И хорошо, что не имеют. Пей вино, Сергей! Это татарское вино, Сергей…
Доносилась песня Катерины:
Горная страна лежала у наших ног. Вставшая луна заливала серебристым световым туманом эти огромные окаменевшие волны. Казалось, негодующее море бросилось на материк и вдруг застыло, повинуясь чьему-то слову могучего приказа. Справа от нас крутился световой маяк на аэродроме, будто кто-то за горами баловался электрическим фонарем. Слышался отдаленный орудийный рокот со стороны Керченского полуострова, и виднелось небольшое полукружие зарева.
Фатых вздохнул:
– Сегодня меня обидел твой отец. Одно не понимает комиссар, что Фатых тоже такой же коммунист, как и он. Потому со мной надо говорить открыто… Не люблю скрытных, тайных людей. Не люблю тех людей, кто имеет две души, кто одной рукой одному, а другой – другому, Плохие такие люди.
– Таких людей я тоже не люблю. А к чему это?
– К нам в лес начали приходить и татары. Я тоже крымский татарин. Надо с ними говорить хорошо. Комиссар говорит мне, что татары теперь идут к нам потому, что там гудит Приморская армия, а там гудит, – Фатых махнул рукою в сторону Сивашей, – генерал Толбухин… Надо не забывать, что татарам было очень хорошо при советской власти.
