Молодежный отряд активно обстреливал шоссе. Яковом руководил строгий расчет, а не просто высокий душевный порыв, и поэтому он не выбрасывал людей в открытую атаку, желая избежать лишних потерь.
Купрейшвили нервничал.
– Подвел меня Волынский! Ох, как подвел! – бормотал он.
Неслаженная стрельба со стороны шоссе переходила в стойкий, организованный ружейный и пулеметный огонь.
Грузины залегли.
Противник сосредоточил огонь на Грузинском отряде, а в это время Молодежный отряд подбирался незамеченным к шоссе. Ползком, рывками, бросаясь из стороны в сторону своим сильным и цепким телом, к нам добрался Шувалов. Он сообщил, что пехотная часть, отступившая по боковой грунтовой дороге, начинает принимать боевой порядок.
Лелюков приказал поднимать всю бригаду. Молодежный отряд пошел в атаку.
Теперь была слышна бешеная работа автоматов, и то там, то здесь вставали прямые и косые дымы гранат.
Лелюков нервно закурил. Губы его подрагивали. Атака вступала в свою решительную фазу.
Увидев поддержку, грузины и связанные с ними флангом бойцы 4-го отряда продолжили прерванную атаку.
Мы перебрались на кромку подлеска и залегли в шиповниках.
Невдалеке от нас застучали колеса «максима», замелькали спины бойцов. К пулемету, не прикрываясь бронещитком, на корточках, чтобы лучше видеть, присел пулеметчик Шумейко и сразу же перешел на длинный «шов».
Шоссе дымилось. Ездовые соскакивали с повозок, отстегивали постромки, бросались на лошадей и мчались по непаханой целине, покрытой бледными разводами полыни.
Атака грузин развернулась перед нашими глазами. Передние цепи уже завязали рукопашный бой.
Лелюков смотрел в бинокль. Волосы прилипли ко лбу, фуражка – на затылке.
Вот свалился известный в отряде храбрец Ониани. Мумуладзе бежал, не сгибаясь, и стрелял из автомата, прижатого прикладом к груди. Потом он швырнул гранату и, обогнав товарищей, бросился вперед, упал и больше не поднялся.
Возле него свалился еще кто-то из бойцов Молодежного отряда.
– Суслов! – воскликнул Лелюков. И снова:
– Шамрая! Наповал!
Шумейко вдруг отвалился от пулемета, разжал руки, закачался и упал на спину, ноги его остались согнутыми в коленях, и подошвы не оторвались от земли.
С криком, слившимся в одну пронзительную ноту, к шоссе подбежал Вдовиченко, любимец Молодежного отряда.
Голова мальчишки в кубанке с алым верхом и пионерский галстук на шее мелькнули на шоссе, в пыли, и вдруг пропали.
– Да неужто и мальчишку? – выдавил сквозь зубы Лелюков.
Он перекинул бинокль на спину, как это он делал в Карашайской долине, и выдохнул дрожащими от гнева губами:
– Не могу!
Он перещелкнул автомат на боевое положение и побежал к шоссе.
Я бросился за Лелюковым, чтобы остановить его. Отстреляв магазин, он перебросил автомат за спину, поднял руки: правую – к Молодежному отряду, левую – к грузинам, закричал:
– Давай, давай, ребята!..
Возле нас зафыркали пули. Я увидел, как дрогнули поднятые руки Лелюкова и на рукавах рубахи поползли пятна, темные внутри и алые по расползавшимся краям, похожие на увядшие лепестки мака… Лелюков шел вперед, воодушевляя бойцов и не опуская рук.
– Бросай бомбу и за меня! – кричал он. – За себя и за меня!
Лелюкова видели все бойцы: и те, что залегли у дороги и в воронках, и те, кто отстал позади и теперь поднялись и побежали вперед, забегая с боков, заслоняя командира.
Теперь партизаны вышли на дорогу широким фронтом.
Немцы группами и в одиночку бежали по степи туда, где в отдалении поднимались миражи над Сивашами.
Семилетов возился возле брошенных на шоссе горных пушек. Комбриг покрикивал на запыленных, взлохмаченных людей, возившихся возле трофеев.
Черные дымы горевших машин стлались над их головами и тянулись по южному ветру. В придорожной пыли лежали убитые, валялась каска, и от потного подшлемника каски шел пар.
Партизаны-артиллеристы открыли короткую стрельбу по плоскости степи. Бурные клубы вспыхивали то там, то здесь, и слышались, отдаваясь звоном в ушах, разрывы снарядов.
Колхозный отряд вплотную подошел к окраинам Солхата и завязал бой за первую линию каменных домов.
Я посоветовал Семилетову оставить на шоссе артиллерийские заслоны, а основными силами бригады выходить к Солхату. Город лежал перед нами залитый, как кровью, лучами заходящего солнца. Над кровлями и цветущими белокипенным цветом садами поднимались маревые облака занимавшихся пожарищ.
Василь почти насильно увел Лелюкова на перевязку.
Я ехал к Лелюкову и видел колонну обозов, брошенную противником, столбы дыма над горящими машинами.
Полевой перевязочный пункт расположился в мелкой, промойной балочке. На розовом кошачьем клевере стояли ведра с водой, прикрытые стругаными буковыми дощечками, и возле ведер, протянув полные загорелые ноги, сидела Катерина и щипала сиреневый венчик питрова батига, пришептывая что-то припухлыми, чуть вывороченными, жадными губами.
– Ой, не люблю войны! – сказала она, хмуря брови. – Да когда же вы ее, хлопцы, прикончите?
